Форум » Оккупированные территории » "Ты одна меня тревожишь..." » Ответить

"Ты одна меня тревожишь..."

Алексей Тарпанов: Продолжение "Вы съесть изволили мою морковь!"

Ответов - 38, стр: 1 2 All

Алексей Тарпанов: ... Проводив глазами Александра Николаевича, Тарпанов некоторое время стоял в неподвижности, то ли собираясь с духом, то ли решая, желает или нет сейчас видеть сейчас кого-то из дворни. Он ни минуты не сомневался, что разговор его с куафером Морозовых уже стала достоянием по меньшей мере одной пары ушей: способности добрых своих "мужичков" он знал предостаточно. Шила в мешке не утаишь, да и на французский, на коем он беседовал с Сашей, надежды было мало. Вздохнув, Алексей Михайлович громко произнес: - Степан. От дверей послышался какой-то шерох, но никто не появился; вероятнее всего, камердинер пытался - в меру соображения своего - сделать вид, что господского повеленья послушался, и убрался из передней, как того требовал барин. Обмануть это могло разве что самого наивного человека, и потому Тарпанов повторил, возвышая голос, с ноткой раздражения: - Степан, поди сюда! На сей раз шерох сопровождался едва слышным скрипом половиц: очевидно, вызванный, видя, что барин не успокоится, торопился сделать вид, что окрик застал его где-то в другом месте, но никак не подслушивающим под господской дверью. И верно: шаги, прошелестев, через невоторое время возобновились, причем изображая уже торопливый бег. - Звать изволили, Алексей Михайлович? А мы тут-с по хозяйству, да по делам-с... Завтракать изволите? Тарпанов слегка нахмурил брови, но решил пока не показывать неудовольствия по поводу столь откровенного подхалимажа. Сделав вид, что рассматривает растерзанный манжет, и даже, для убедительности, выдирая из уголка оного разболтавшуюся нитку, он произнес - решительно, но как бы между делом. - Вот что, Степан, ты там покличь... видишь, какая тут неприятность случилась? - Кого ж покликать, сударь?- камердинер то ли вправду не понял, то ли притворялся, заподозрив неладное, и желая удостовериться в своих подозрениях. "Господи Боже ты мой, перед лакеем стыжусь",- подумал отставной гусар, чувствуя, как на щеках пятнами выступает горячий румянец.- "Скоро начну с ним о высоких материях изъясняться". - Настасью,- решительно, словно бросаясь в омут с мостков, проговорил он, придавая тону оттенок максимального равнодушия и неудовольствия.- Да скажи ей, чтобы взяла иголку с ниткой, манжет мне подшить. Совсем, что ли, сдурел, не понимаешь, о чем тебе толкую?- глаза его грозно сверкнули на камердинера, и на этот раз в гневе не было ничего хоть мало-мальски притворного или наигранного. Алексей Михайлович был зол сам на себя. Степан, почувствовав это, расстаял в дверях быстрее, чем мутное облачко на холодном стекле.

Настасья: Алексей Михайлович напрасно тревожился: Степан не усмотрел в его приказании ничего странного. И верно, кого ж звать-то для тонкой работы, как не горничную дочки. У остальных девок и пальцы погрубее, и сноровка не та. И как это он сам не сообразил? Степан все больше убеждался, что барин подал ему превосходный совет, когда велел присмотреться к Настасье. Софья Алексеевна поди тоже пару слов от себя скажет девушке, сам он соответствующие намеки делал, а что со свадьбой заминка, так известное дело – война-с! Перетерпим пока. После недолгих поисков Степан отыскал Настю на кухне, где та готовила чай из мяты, что попросила Софья Алексеевна. Дался же барышне этот чай, когда скоро уж откушать за столом можно будет. Прасковья привычно хлопотала у печи, снаряжая трапезу семейству Тарпановых – задача, требовавшая от кухарки с каждым днем все больше мастерства и хитростей. – Насть! – с порога окликнул ее Степан. – Ты это… к барину иди. В кабинет. – Зачем это? – удивилась Настя, небрежно вытирая руки о кухонное полотенце и ставя на поднос простенький чайник и чашку. Любимый фарфоровый набор от матушки Софья Алексеевна сама расколотила, когда увидела, как французы со всего дома мелочь тягают. – Подшить кой-чего надобно. – Так Марфа пусть сходит, – дернула плечом Настасья. – Она ж по дому, а ты, дружок, все перепутал. – Ничего я не перепутал! – обиделся Степан. – Алексей Михайлович так и сказал: покличь мне, мол, Настасью, манжет подшить. Марфе рази ж такое можно доверить, а у тебя пальчики тоненькие, беленькие, да и ручки прям как сахарные… – глаза барского камердинера подернулись масляной поволокой, и он игриво погладил одну из расхваливаемых ручек. Настя отступила и шлепнула не к месту разошедшегося кавалера по рукам: – Может, и сахарные, да не про тебя сладость, – отбрила она. – Для кого ж тогда? – ощерился Степан. – Ты смотри, такими словами не бросайся, пробросаешься. К барину лучше ступай немедля, да иголку с ниткой захвати, – грубо сказал раздосадованный камердинер. Было ясно, что барышня со своей горничной еще не толковала. Степан вздохнул: все придется делать самому. Настя фыркнула и всучила Степану поднос. – Немедля так немедля, – пропела она, – тогда ты снеси чай Софье Алексеевне, а я – к барину. И Настя вышла из кухни, пригладив волосы и мимоходом глянув на свое отражение в бочке с водой – все ли справно. ...Прихватив из девичьей корзинку с мотками ниток, Настасья поспешно поднялась наверх и тихонько постучалась в филенчатую дверь кабинета хозяина дома.

Алексей Тарпанов: Хотя Алексей Михайлович стука в дверь и ожидал, и даже, можно сказать, всею душою желал, чтобы этот стук раздался, однако же, когда это случилось, слегка вздрогнул. Вздрогнул и отвернулся от окна, к которому, словно повинуясь рефрену в какой-нибудь песне, снова и снова возвращался, наблюдая за неспешно оголяющейся березкой напротив окна. Какие мысли бродили при этом в его голове, какие сравнения - одному богу известно; но вполне возможно, стройное деревце напоминало ему девичий стан, а те самые романтично спадавшие листики были ну совсем как уголки платочка, из-под которого сбегает на спину русая девичья коса. В общем, мысли барина далеки были и от войны, и от французов, и от подбитого куафера вместе с его хозяином. - Кто там?- всеми силами стараясь не выдать себя ни движеньем (пальцы сами собой потянулись терзать многострадальную манжету), ни голосом, отозвался он. Когда через влажную муть в глазах обрисовалась-таки стройная девичья фигурка, Алексей Михайлович откашлялся - подвело, подвело горло!- и произнес как можно спокойнее: - А, Настасьюшка...- в этом месте он снова осекся, робея, словно корнет-первогодок, и не зная, как быть дальше. Привычные фразы и ухватки, помогавшие дотоле ловко обходиться с дворовыми девками, опять показались ему неуместными. Чтобы заполнить повисшую паузу, Тарпанов повторил давешний жест: поднял руку, демонстрируя мастерице порванный рукав. - Вот, душа моя,- он вновь поперхнулся, потому что доселе звал так только покойницу-супругу и любимую дочь, однако продолжил, через силу заставляя себя улыбаться.- Поможешь ли? Завтрак скоро, не до переодеваний.

Настасья: Настя серьезно кивнула, внимательно изучая поврежденную ткань. Работа нехитрая – край подшить ровно да аккуратно. Алексей Михайлович прав: переодеваться все дольше получится. – Помогу, чем смогу, – лучисто улыбнулась она. – То пустяшная беда, через пять минут и не будет. Садитесь, барин, я прям сейчас и зашью, – и Настасья принялась деловито копаться в корзинке с шитьем, на глаз подбирая подходящую тонкую нитку. Алексей Михайлович у своей дворни пользовался и любовью, и уважением, а бабы так и вовсе немного жалели барина за многолетнее вдовство. Господа, оне, конечно, другие, но мужику без жены все равно тяжко. Найдя нужную нить, Настя оторвала кусок и, сощурившись, продела в игольное ушко. Приготовив все необходимое, она остановилась в невольном смущении, потому что для починки удобнее было б сесть рядом с барином, что казалось ей делом совершенно невместным. Но шить на весу – и строчка криво ляжет, и игла уколоть может.

Алексей Тарпанов: Алексей Михайлович смутился едва ли не больше своей неожиданной - и ожидаемой гостьи; опустившись было на оттоманку, он тут же поднялся, чувствуя, как прихлынувшая к лицу кровь проявляется румянцем на щеках и отнимает голос. Но, шагнув к Настасье, он зацепился ногой за покрывало, наброшенное на один край диванчика; до последнего времени этот кусок пестрого кашемира, каким-то чудом избежавший цепких рук последователей Вольтера и Руссо, скрывал видавшую виды обивку; бдительная дворня и даже сама покойница-хозяйка нет-нет да и порывались время от времени перетянуть сиденье, пострадавшее в нескольких местах от привычки хозяина - вполне типичной, впрочем, для всех мужчин того времени - нет-нет, да и забыться в уединении с трубкой турецкого табака. Но Алексей Михайлович держался за любимую оттоманку с мужеством, достойным истинного гусара и отца семейства, привычного к баталиям на любом фронте,- поэтому теперь едва удержался на ногах, поскользнувшись на легкой ткани.

Настасья: Выпустив из рук рукодельную корзинку, Настя с живостью подбежала к Алексею Михайловичу и поддержала за локоть, спасши тем самым барина от падения, а барское достоинство – от урона. – Что ж вы так неосторожны, – мягко заметила она, причем укоризненный взгляд достался злосчастной оттоманке – истинной виновнице происшествия. Пестрое содержимое корзинки рассыпалось по полу, образовав причудливый узор, который не вообразила бы себе ни одна вышивальщица, зато пятьдесят лет спустя сильно вдохновились бы галльские живописцы, искавшие впечатлений для своих картин где только можно. Настасья оригинальности композиции из спутанных мотков не оценила, а лишь печально охнула. Заготовленная ею игла теперь покоилась где-то в этой кучке.

Алексей Тарпанов: Право слово, Алексею Михайловичу сегодня оставалось только молиться: за свою удачу, и за то, что раскатившиеся едва ли не по всей комнате клубки да мотки вынудили пригожую дочь кузнеца отвести взгляд. Потому что от прикосновения ее руки - коротая в тот момент, надо сказать, показалась ему и нежнее и меньше всех когда-либо целованных дамских ручек - хозяина Преображенки немедленно бросило в дрожь, а потом в жар, словно он одним махом хватил пару бокалов душистого, с розоватой-белой пеной цимлянского. И пока девушка сокрушенно вздыхала, стоял он, как вкопанный, ничего не видя, кроме синих глаз и румяных щечек, от которых - как ему казалось - пахло почему-то таким же пенно-розовым сладким яблочком. И ничем иным, кроме этой полной растерянности, и смятения духа, нельзя объяснить то, что произошло далее: словно верный рыцарь перед какой-нибудь бусурманкой Дульсинеей, Тарпанов опустился на колени перед дворовой своей девкой, не в силах оторвать от нее взгляда. И уже даже в голове у него начали вертеться какие-то обрывки мыслей о Прекрасной даме, несправедливости мироустройства, побеге куда-нибудь в земли обетованные, воспетые Карамзиным,- и даже, прощенья просим, идеи и вовсе французского, противу-монархического толка... как вдруг в колено отставного гусара пребольно вонзилась та самая игла, о пропаже которой так сокрушалась Настасья. От неожиданности Алексей Михайлович вскрикнул.

Настасья: Настасья бросилась было собирать рассыпавшиеся нитки, когда невероятное до изумления поведение Алексея Михайловича заставило ее замереть и снова выронить подобранные мотки. – Что с вами? Вам нехорошо? – встревоженно всплеснула она руками. – Позвать кого? Настя участливо глядела в лицо барина, ища там признаки нежданной хвори. Вот уж беда так беда – только этого им всем не хватало! То, что она сама является первопричиной переполоха, Настя и не догадывалась: не по чину, да и не по возрасту ей было смотреть на Тарпанова иначе, чем на полновластного хозяина.

Алексей Тарпанов: Трудно, ох как трудно описать чувства человека, который ради предмета сердца своего готов на все - но, глядя в столь дорогие ему черты, встречает, в лучшем случае, дружеское участие или светскую любезность! Именно в этом положении и оказался Алексей Михайлович, когда дочка Василия обратилась к нему: сперва взор отставного гусара вспыхнул надеждой, но всего лишь нескольких мгновений хватило, чтобы та рассеялась, словно туман над речкой при дуновении утреннего ветерка. И все же иной душе в тумане этом блуждать кажется приятнее, чем видеть все в свете яркого солнца: "я сам обманываться рад",- скажет немногим позднее русский поэт, сейчас еще запертый в лицейских стенах. Морщась, Алексей Михайлович приподнялся с пола, потирая уколотое свое колено: виновница его несчастий, то бишь иголка, проколов ткань, повисла, как гусеница на клейкой нити, чтобы быть опасливо извлеченной из своего убежища. Держа ее двумя пальцами, Тарпанов протянул беглянку Настасье с некоторой торжественностью, вызванной все тем же смущением и незнанием, что и как дальше следует делать. Но долго смотреть на ее милое лицо отставной гусар не мог, а потому снова перевел взор на рассыпанные мотки. - Собрать бы все это надо, Настасьюшка,- неопределенно произнес он, поводя плечом. Но, спохватившись, что горничная может принять это на свой счет как выговор или упрек, Алексей Михайлович почти тут же поправился.- Давай я тебе помогу, что ли?

Настасья: Про девицу меньшей пригожести могли бы сказать, что она вытаращилась, но Настасью пока осенял крылом милостивый ангел молодости и красоты, и поэтому удивление, плеснувшееся в распахнутых синих глазах, и приоткрытые губы ущерба ей не нанесли. Алексей Михайлович являл сейчас все те же признаки, коими страдали и прежние Настасьины ухажеры, но вывести из симптомов знакомую болезнь Настя себе не позволила, напугавшись этим внезапным подозрением так, как не испугал бы ее барский гнев. – Ка-а-ак? – смущенно зарделась она. – Да как можно, барин? Да я сама… Настя затеребила край сарафана, забыв о переданной ей игле, и та не замедлила отомстить за пренебрежение, пребольно уколов за палец. Немного опомнившись, Настя кинулась подбирать раскатившиеся нитки, радуясь случаю отворотить от барина порозовевшее лицо. Глупость она себе вообразила несусветную! А все Степан со своими приставаньями сбил с толку, вот она и дует на холодную воду, как на молоко.

Алексей Тарпанов: Поначалу намерения Тарпанова были абсолютно честны: он даже придвинул корзинку, из которой пролилось на пол радужное многоцветье, и принялся складывать нитки на место. Но прошло не так уж много времени, прежде чем его пальцы подозрительно часто стали наталкиваться на пальцы Настасьи,- пока, в конце концов, рука Алексея Михайловича не накрыла одно из ее запястий. Осторожно, словно та была из нежнейшей блонды, он развернул и поднял к свету ее руку, любуясь линиями, прочерченными на коже, словно в них была написана не ее, а его собственная судьба. Жаль только не было рядом циганки, какой-нибудь зеленоглазой занозы - или напротив, старой корги с трубкой - чтобы эти знаки прочесть и растолковать. - Поранилась, Настасьюшка?

Настасья: Настя замерла, как вспугнутая мышь перед котом, – от бойкости ее не осталось и следа. Руку свою она отнять не посмела, хотя спокойнее всего ей было б далече отсюда – и от рассыпанных ниток, и от барина в странном настроении. – Пустое, Алексей Михайлович, – тихо промолвила Настя, другой рукой продолжая собирать мотки в корзинку. Но постепенно движения ее замедлились, и она остановилась, потупив взгляд и не дыша. Да как же не думать о невместном, когда вот оно – воочию, а Настасья не слепа, да и не дура. И оттого, что не дура – понимает, что ничего хорошего ее поджидать не может, каким бы боком судьба к ней не поворотилась. Ой-ей-ей, лучше бы она обозналась. – Подшить… Скоро уж к завтраку выходить, – напомнила Настя, желая положить конец странной сцене. А ну как зайдет кто? Сплетен и стыда не оберешься. Пусть французы на дворе, пусть война, но бабские разговоры – это допрежь всего.

Алексей Тарпанов: Как уже был любезный читатель уведомлен, молодость свою Алексей Михайлович прожил отнюдь не монахом. И таких вот Натальюшек да Марьюшек по сеновалам, да летним рощам перевидал (и не только перевидал) он великое множество. Но, должно быть, так и в самом деле встали планиды, что долговременное вдовство внезапно выразилось для него романсом почти платоническим - дело, конечно, хорошее, если тебе осемнадцать лет, ты не отец семейства, уважаемый человек и барин. То, что дворовая девка его терзанья поймет, да еще поведет себя, как какая-нибудь французская постушка на театре, Тарпанов, конечно же, не надеялся. Более того, эти самые пастушки в завитых пудреных кудельках, с лентами на изогнутом посохе, волокущая за собой по сцене полинялого барашка, тоже ему порядком наскучили. Но в этот самый миг, когда Настасья произнесла почти суровым, таким отрезвляющим голосом: "Подшить, барин", он невольно вспомнил этих податливых хохотушек,- и в душе отставного гусара пробудились обида и даже, что уж греха таить, оскорбленное самолюбие. Он резко выпрямился, так, что подобранные им мотки снова упали и раскатились по всей комнате; стараясь не глядеть на Настасью, Алексей Михайлович вернулся на оттоманку. Казалось, что он враз постарел на несколько лет.

Настасья: Когда барин отступился, Настасья вместе с облегчением, как ни странно, почувствовала укол разочарования и даже досады. Видать, и впрямь почудилось ей. Наскоро покидав в корзинку остатки рассыпавшегося добра, Настя вновь вооружилась иглой и подошла к Алексею Михайловичу, глядя на того с робостью не только горничной перед хозяином. Никогда ей прежде в голову не приходило смотреть на барина иначе, нежели на отца любезной Софьюшки да хозяина всея Преображенки и всех ее душ, а теперь – вот же напасть! – мысли затеснились одна крамольнее другой. И роман чувствительный, последний из рассказанных Софьей Алексеевной, вспомнился так и вовсе некстати. Алексей Михайлович ни лицом, ни повадкою не походил на мрачного тамошнего героя, который в замке своем от любови сох. − Позвольте, барин, − совсем несчастным голосом сказала Настя и протянула руку к порванной манжете. Она понимала, что барин на нее рассердился, но не понимала, в чем она провинилась перед ним. Но что виновата она, знала точно, потому что по-другому не бывает.

Алексей Тарпанов: Пожалел, ох, как в эту минуту пожалел Алексей Михайлович о том, что решился на невинную свою хитрость. Словно в насмешку над его робостью теперь Настасья сама протягивала руки к нему - хотя какое там, не к нему вовсе! "Так-то вот, батенька, не вы-с тут главный, а порванная ваша манжетка",- мысленно обратился он к себе, поджимая губы, желая побольнее уязвить и без того болящее сердце. Авось, и излечится от глупого и неуместного своего чувства. Настасья-то Софьюшке ровестница, да и не собирался же он, в самом деле, на пятом десятке... Хотя, как говорится, седина в бороду - бес в ребро. Однако, голос кузнецовой дочери совершенно неожиданно прозвучал с такой то ли нежностью, то ли жалостью, что противу ожидания и противу воли Тарпанова мерзавка-надежда снова подняла голову. А следом за ней поднял голову и сам Алексей Михайлович, преодолевая - что там, снявши голову, по волосам ли плакать?- свой стыд и свою дворянскую гордость. Взгляд его на сей раз был неожиданно тверд. "В самом деле, что я, словно кисейная барышня, краснею и вздыхаю тайком. Какой-нибудь Митька-плотник не будет разговоры разговаривать, ухватит за руку - и всего делов. С ними надо быть побойчее, только такой язык понимают,"- уговаривал себя владелец Преображенки, хотя чувствовал, что вести себя, словно гармонист с лихо заткнутой за ухо веткой рябины, ему будет не только неуместно, но и противно. И все же намерение быть тверже казалось ему весьма правильным: стараясь говорить небрежным тоном, словно не было ни неловкого пассажа с иголкой, ни обжигающего прикосновения,Тарпанов промолвил: - Ты вот что... поосторожней была бы, Настасья. Народ вокруг бедовый, если кто обидит, или косо посмотрит - приходи прямо ко мне. И вот что,- он помедлил, словно не решаясь высказать свою мысль; на самом же деле внезапное ревнивое желание вызнать тайны девичьего сердца захлестнуло его с головой. - Если что, говори всем, что ты - Степанова невеста.

Настасья: – Степанова?! – не сдержалась Настасья. Намеки и бахвальство барского камердинера становились понятными, но от того они не становились приятнее. Вот уж кому не помешало бы маленько спесь сбить. Если до недавних пор Степан Насте противен не был, то в последние дни он заделался несносен и заносчив, а такого отношения к себе господская горничная терпеть не намеревалась. – Благодарствую за заботу, – потупилась Настя. Интересно, знает ли барышня о планах батюшки. Верно, не знает, иначе бы непременно сказала, как сказывает верной Настеньке почти все. Настя склонилась над манжеткой, взявши Алексея Михайловича за запястье осторожно, словно фарфоровую вещицу. Иголка в проворных пальцах принялась за свою работу. – То бишь Степана мне стеречься не надобно, барин? – невинно поинтересовалась она, скрывая лукавую усмешку. – А то он мне совсем проходу не дает, я уж не знала, что и думать. Но коли он с честными намерениями, тогда, конечно, ничего… Только Степан мне ваш ни слова, ни полслова про сватовство не говорил.

Алексей Тарпанов: Не то чтобы Алексей Михайлович надеялся, что такую красавицу да умницу, как Настасья, деревенские парни будут обходить окрест за семь верст - но то, что его собственный камердинер заглядывается на нее, показалось ему черезчур. Что греха таить, кроме желанья отвадить назойливых ухажеров, подспудно грызла преображенского помещика мыслишка о том, что невесте его личного слуги куда как сподручнее... До этого места Тарпанов обыкновенно додумывал, но далее мысли свои не допускал. Одно дело - щемящая, сладкая боль в груди, пронизывающая тебя всякий раз, когда мелькнет в дверном проеме гибкая фигурка в яркой паневе, туго перетянутой узорчатым поясом. Эх, француженки-модницы, куда вам! Вот и сейчас он поспешно одернул себя. Разве он хочет обидеть Настасью, выказать неуважение ее родителям? Или разве хочет ее принуждать? С него бы хватило и этого: видеть, слушать, иногда говорить... Только бы знать, что она не принадлежит кому-то другому. - Если Степан тебе не по нраву, так ты скажи,- всеми силами стараясь отвлечься от прикосновения теплой руки, держащей его руку, вымолвил Алексей Михайлович.- Ты для Софьюшки не последний человек, да и не только...- слова "для нее" застряли в горле отставного гусара. Он слегка вздрогнул, когда кончик иглы слегка задел кожу на запястье; инстинктивно, желая задержать дальнейшее движение, пальцы его вновь легли поверх белой лапки Настасьи и слегка сжали ее. - Только скажи...

Настасья: Настасья заметила свою оплошность, но просить прощенья за неловкое движение не стала. При таких известиях удивительно, что рука дрогнула совсем чуть. – Неужто барин дозволяет решать, по нраву кто мне, а кто – нет? – тихо молвила она с неосознанным кокетством, что в крови у евиных дочерей любого положения и звания. Ее ручка под горячей ладонью Алексея Михайловича шевельнулась и затихла. К чему отпираться, Настя и впрямь думала, что выбрать суженого дадут ей по собственному почину, особливо если решающее слово будет за Софьей Алексеевной. – Уж все со Степаном сговорено, а теперь барин меня спрашивает? Если спрашивает, то врать не стану: не люб пока мне никто. И Степан тоже. Настя не подымала глаз. Позубоскалить и полюбезничать с деревенскими из Преображенки она никогда не отказывалась – что за девка, за которой парни не приударяют. Только разве ж это любовь? Есть такой поблизости – славно, нет – так и не помнишь, каков он из себя был.

Алексей Тарпанов: Пожалуй, в первый раз с начала беседы Алексей Михайлович отважился, не скрываясь, посмотреть на предмет своих тайных мечтаний. И не потому, что решился признаться в том, что так мучало и одновременно пленяло его: сердце Тарпанова внезапно застонало, словно сдавленное невидимой рукою, от мысли, что всю жизнь свою провелет Настасья с постылым мужем, и вина ее будет только в том, что в дурной час попалась эта красота на глаза дурному человеку. - Все, что ты скажешь,- проговорил он тихим и серьным голосом, словно давал сейчас клятку перед лицом Бога,- все, что ты попросишь, я сделаю. Волоску не дам упасть с твоей головы...- в этом месте Алексей Михайлович снова осекся, потому что и взгляд его и слова, пришедшие на язык, уже были совершенно излишними. Только хрупкая ладонь в его руке казалась сейчас единственной истиной.

Настасья: Неизвестно, что ожидал Алексей Михалович услышать в ответ на свое более чем великодушное и опрометчивое обещание. Настя могла попросить и вольную, и денег… Но она только растерянно покачала головой и вскинула на Тарпанова синие очи. Кровь прилила к девичьим щекам. Ей показалось, что она уловила странное значение в его словах – значение, которое заставило ее сердце забиться истово, как пойманная в силок глупая птичка. В ушах зазвучал матушкин голос: «Ой, стерегись, Настенька, пропадешь!» – Не отдавайте за Степана, барин, – проговорила Настя. Действительно ли барин под словами «все, что ты скажешь» имел в виду «все», но в такой малости не откажет.



полная версия страницы