Форум » Оккупированные территории » Вы съесть изволили мою морковь! » Ответить

Вы съесть изволили мою морковь!

Серж: 20 октября 1812 года, около десяти часов утра

Ответов - 45, стр: 1 2 3 All

Алексей Тарпанов: Мысли Алексея уже поглощены были делами иными, чем посмевший оскорбить его куафер. Проучить бы его, мерзавца, конечно для порядка, но не бежать же, в самом деле, самому на конюшню? - Сделайте такое одолжение,- рассеянно отвечал он. склоняясь близко-близко к окну, и пытаясь, сколько возможно, охватить взглядом панораму двора, открывавшуюся из его окон. От его дыхания на стекле вновь стремительно начинало расползаться мутное пятно: видимо, на улице быстро холодало. Как бы снег не пошел... Мысли Алексея Михайловича вернулись к проделанной им во славу царя и отечества авантюре. Да уж, говорить умные слова - это вы, сударь мой, горазды, но, ежели с пристрастием станут копаться, от ответа вам не уйти. В лучшем случае объявят саботажником конюха, да и вздернут бедолагу на первой осинке, а в худшем... - Лейтенант у них мужчина серьезный,- вслух заключил свою мысль Тарпанов. Что ж, в непростое время живем, нужно быть готовым ко всему. Он выпрямился, одернув сюртук, словно выйти держать ответ за потравленных лошадей - была б воля, угостили бы не неповинных животных, а самого корсиканца, да не травой, а свинцовым горохом,- предстояло прямо сейчас. - Не задерживаю вас более, милостивый государь,- произнес он без прежнего раздражения, улыбаясь, по обыкновению, лукаво и еле заметно. Нужно было выбрать для завершения разговора какую-нибудь нейтральную тему, поэтому Алексей Михайлович с видом явного сожаления приподнял руку в изувеченном манжете и сокрушенно покачал головой. - Совсем мы с вами, батенька мой, скоро на дикарей похожи станем,- глаза его мальчишески заискрились; при таком их выражении покойница-жена каждый раз немедленно объявляла себя лежащей с мигренью, а, если сделать это было никак не возможно, закатывала глаза и произносила томным голосом:"Алексис! И все-то вам неймется! О душе бы подумали!",- на что неизменно получала ответ: "Ради вас и стараюсь, душа моя!" - Надо бы позвать кого-нибудь, подлатать рукав,- хотел сказать и осекся Тарпанов, потому что кровь против воли бросилась ему в голову при одной мысли о том, кем этот "кто-нибудь" может быть. Единственное, на что хватило его самообладания - короткий поклон в адрес собеседника, показывавший, что он того, действительно, более не обременяет. Все равно скоро увидятся за завтраком, и не с ним одним, а со всем почтенным семейством, которое, признаться по чести, Алексей Михайлович не очень-то и любил.

Серж: Степан выпрямился мгновеньем раньше, Серж – мгновеньем позже, но и тот и другой правильно поняли слова «Не задерживаю вас более», один – зная язык, на котором они был сказаны, другой – благодаря долгому опыту. Предусмотрительно отступая на несколько шагов в сторону, они ни на миг не перестали буравить друг друга взглядами – исход беседы оставался неясен. Серж, в котором бурное начало разговора зародило надежду, что Морозов и Тарпанов поссорятся, теперь гадал, не решит ли Александр Николаевич и вправду подать пример прочим, выпоров одного чрезмерно дерзкого куафера – упоминание Тарпанова о «выволочке» не пролетело у него мимо ушей. Опасения старого барина звучали на редкость убедительно – да нет же, мысленно уверил он сам себя, никогда Морозов не станет наказывать за то, о чем сам мечтает. – Достанется тебе по самое «не хочу», французишка, – еле слышно прошипел Степан, словно прочитавший его мысли.

Александр Морозов: Благодарный за возможность выйти из неприятной ситуации без потерь, Александр счел за лучшее "не заметить" оговорку про лейтенанта и в тон Тарпанову хмыкнул: - Могли ли мы раньше подумать, Алексей Михайлович, что будем ходить в латаной одежде? - юноша бросил недовольный взгляд на самого себя: многие из его вещей сгорели вместе с домом, те же, что удалось спасти, выглядели уже не совсем презентабельно. Некоторое напряжение в голосе собеседника Морозов отнес как на отголоски недавней сцены, так и на вполне понятное неудобство привыкшего к аккуратности человека, вынужденного ходить с потрепанной манжетой и, спеша покинуть кабинет, не стал забивать себе голову вопросом, почему помещик слегка изменился в лице. С облегчением откланявшись, молодой человек вышел из комнаты и, игнорируя камердинера Алексея Михайловича, пальцем поманил Сержа к себе. - Поди-ка сюда, поговорить надо, - начать разбираться с куафером он хотел сей же час, - к чему продлевать плохое, да и завтрак скоро, - но, увидев злорадные искры в глазах Степана, резко передумал, - или нет, пойдем лучше в мою комнату. Там спокойней будет.

Серж: По пути во флигелек, где проживали все Морозовы, оба молодых человека не произнесли ни слова. Нежелание Александра Николаевича говорить при Степане намекало, казалось бы, на его намерение ограничиться увещеванием, а то и вообще забыть о жалобах владельца Преображенки, лишь погрозив для порядка пальцем, но рассчитывать на это не приходилось – Дарья Андреевна уже научила Сержа, как непредсказуемы могут быть хозяева. Перебирая в голове возможные оправдания, куафер вошел вслед за молодым человеком в его спальню.

Александр Морозов: Плотно прикрыв дверь, Морозов повернулся к куаферу и с самым грозным видом, на который только был способен, спросил: - Что ж ты, дружочек Серж, творишь-то? Не делай невинный вид, никогда не поверю, что под дверью не стоял... Слышал, наверняка, что Алексей Михайлович про тебя рассказывал... - напускная строгость потихоньку сползала с Александра, как луковая шелуха. - Не шептали мы, да и ты, чай, не глухой. Под монастырь, значит, подводишь? Молодой человек подошел вплотную к крепостному и свистящим шепотом поинтересовался - Из-за чего сыр-бор пошел? Чтобы, если что, знать, за что всему семейству страдать придется.

Серж: Выражение полного недоумения сменило на лице Сержа деланно-покаянную гримаску, и он красноречиво пожал плечами. – Не понравилось Алексею Михайловичу, что я девушке mademoiselle Sophie ведро от колодца поднести помог, – объяснил он, намеренно неправильно понимая вопрос. – La petite у нас, оказывается, за его камердинера просватана, только si vous me demandez, что-то здесь нечисто: никто об этом ни слова ни пол-слова раньше не слышал. Тут новая мысль посетила Сержа, и он поспешил ухватиться за нее в надежде совершенно отвлечь своего хозяина от французов: – Я так думаю, может, и не в лакее дело вовсе? Настенька-то эта – первая на Преображенке девка, может, она самому monsieur Tarpanoff и приглянулась?

Александр Морозов: - Ты мне зубы-то не заговаривай, не о девке речь шла, - безуспешно пытаясь скрыть свой интерес, ухмыльнулся Морозов, - С французами что не поделил, спрашиваю? Ни на секунду не поверив в раскаяние куафера, - слишком часто сам с таким же видом стоял перед маменькой, с жаром ей доказывая, что лягушка сама запрыгнула в кровать сестры, а он, Сашенька, тут совсем не при чем, - но отчаянно тому завидуя, Морозов потрепал крепостного по плечу и, подсознательно подражая интонациям Тарпанова, произнес: - Ты бы поаккуратнее, вздернут ведь на березе без суда и следствия, - и насмешливо уточнил. - Или и с ними ты тоже из-за Настасьи схлестнулся?

Серж: На ходу придуманная байка про сливки теперь представлялась Сержу крайне сомнительной, правда была самоубийственной, а в голову, как назло, ничего кроме тайников не приходило. Ну вот что, спрашивается, мог французский солдат искать в хлеву? Не про лягушек же молодому барину рассказывать? – Настасья сама за себя так постоит, что дай Бог всякому, – со смехом сказал он, лихорадочно перебирая про себя отговорки, одну сомнительнее другой. – Она их из ведра окатила, и меня заодно. Не то чтобы он обвинял Настю в том же, в чем упрекал Тарпанов его самого, но намекнуть Морозову, что опасность не так велика, как стращает старый барин, более чем стоило.

Александр Морозов: - Из ведра... Как мартовских котов, затеявших драку под окнами, - съехидничал Морозов. - Так почему же ты Алексею Михайловичу про то не сказал? Что за девицу вступился? Уловка Сержа удалась на славу, ему даже и врать не пришлось, и все бы для куафера закончилось хорошо, если бы Александр не вспомнил слова Тарпанова. - Или погоди-ка... - уже серьезным тоном продолжил юноша, - Алексей Михайлович говорил, что дерзил ты ему. Сам знаешь, я в обиду просто так не дам, но учти, - Александр поджал губы, - век за тебя заступаться тоже не смогу. А будешь язык распускать, еще и сам добавлю. Покончив с нравоучениями, Саша облегченно вздохнул, - тяжела ты, доля помещика, - и совсем уже другим тоном поинтересовался: - Так что ты там про Настасью рассказывал?

Серж: Для порядка Серж пооткрывал рот, но перебивать барина не стал, позволив тому самому сделать все выводы. Вопрос молодого человека вызвал на его губах усмешку, которую можно было бы назвать снисходительной, если бы она не была такой дружелюбной и если бы сама мысль о снисхождении со стороны крепостного не была такой абсурдной. – Настасья, дочь Василья-кузнеца, – объяснил он. – Неужто вы не приметили еще, Александр Николаевич? Такая красавица – глаз не отвести. Fille de chambre de mademoiselle Tarpanoff. Последние слова он произнес с ярко выраженным сожалением, давая понять своему собеседнику, что ступать надо осторожно.

Александр Морозов: Морозов удивленно поднял бровь. С чего бы это ему обращать внимание на крепостную? Конечно он понимал, какой интерес может испытывать барин по отношению к подневольной девице, но еще не вошел в тот возраст (или морально до того не созрел), чтобы искать "усладу для глаз... или тела" среди неровни. Впрочем, Настасья была действительно хороша, и, если слова куафера верны, то Алексея Михайловича можно понять. Как и сожаление Сержа. - Приметил, как не приметить, - Александр пожал плечами и с интересом посмотрел на собеседника - грусть в голосе крепостного было не просто явной, но и наводила на определенные мысли. - Только вот, дружочек Серж, говорил бы ты по-русски. Иль забыл, кто землю нашу топчет? - с пафосом спросил молодой человек и, понизив голос, добавил. - На сегодня я уже наслушался французской речи.

Серж: Серж, обнаруживший меж тем на кровати небрежно брошенный шелковый шейный платок, перебросил его через изгиб локтя, вмиг приобретая лакейский вид, и, поймав собственное отражение в высоком зеркале, с трудом сохранил улыбку на лице – конечно, из Москвы его забрала барыня, но в камердинера его превратили те самые французы. – Неужто они и с вами что-то не поделили, Александр Николаевич? – спросил он живо. – Вроде уж все, что можно было стащить, порастаскали, хотя… Выражение его лица изменилось, становясь одновременно задумчивым и чуть злорадным. – Как вы думаете, Александр Николаевич, может, им накраденного мало, еще чего хочется?

Александр Морозов: Александр недоуменно посмотрел на куафера. - По-моему, для мародеров, сколько не дай - все мало. Погруженный в себя, он не сразу обратил внимание на изменившееся выражение лица собеседника, и без того было о чем подумать. Устои, ранее казавшимися нерушимыми, изрядно пошатнулись. Дворяне выглядели немногим лучше челяди, во всяком случае, Александр, как любитель хорошей одежды, искренне так и считал. И хотя шелковый платок, перекинутый через изгиб локтя "камердинера", выглядел вполне прилично, но в сочетании, своим щегольским видом лишь только подчеркивал потрепанность сюртука. И все-таки легкое злорадство в голосе Сержа, - как и недоговоренность, - не осталось незамеченным. - Погоди-ка, сдается мне... - юноша резко замолчал и деланно равнодушно уточнил. - Ты к чему это спросил? Из любопытства или как?

Серж: Глаза Сержа сверкнули, и, подойдя к своему хозяину, он наклонился к самому его уху, не замечая, насколько стиралась в этом доверительном движении разница между господином и слугой. – Вы ведь предусмотрительный человек, Александр Николаевич, n’est-ce pas? Вы же, небось, не ждали захватчиков сложа руки, чтоб они у нас все разграбили? – Молодой человек понизил голос до свистящего шепота. – Дом-то морозовский как сгорел, никто ж не знает, что добро, что там было, ваша милость его тайком еще до прихода французов заранее увезли да в землю закопали. А где зарыли, то место на клочке бумаги пометили… или не на одном клочке, да не одно место. Он отстранился, глядя на барина блестящими глазами и жалея только, что ему самому не пришло в голову поживиться господским добром до пожара.

Александр Морозов: Достаточно одного взгляда, чтобы внимательному наблюдателю, если бы он был, стало ясно, что отношения между собеседниками были весьма странными. И дело не в том, что для крепостного куафер вел себя более чем вольно, но и в том, что сам барин смотрел на это сквозь пальцы. Во всяком случае, другой бы получил хорошую оплеуху за панибратство, Серж же отделался лишь укоризненным взглядом, да и то лишь за неистребимую привычку к французскому языку, за которую ему уже неоднократно доставалось. Но на этот раз Морозов, слишком заинтригованный, чтобы пенять на пренебрежение запретом, оставил промах без внимания: - Дело говоришь, - сквозь барственные нотки в голосе молодого человека явственно слышались, как восторг, так и легкое, но вполне понятное сожаление, - жадность - страшное чувство, - и, подумав, с усмешкой добавил. - И в том правда, что никто в одно место все прячет. Не одна была схоронка.

Серж: В бесовском огоньке, горевшем сейчас в глазах молодого человека, напрочь сгорело разумное соображение, что ему-то следовало сейчас не портить отношения с солдатами, но наоборот, восстанавливать испорченное. Призрачная возможность отплатить французам за пережитое унижение, да еще и отвлечь их от поисков его собственного добра, замаячившая сейчас перед Сержем, вытеснила из его сознания его же цели – хотя, надо полагать, будь пришедший ему в голову план чуть более сумасбродным или предложи его кто другой, здравый смысл тут же напомнил бы о себе. – И где же ваша милость могла эти планы схоронить? – задумчиво протянул он.

Александр Морозов: У Александра даже на минуту не возникло и тени сомнения в том, насколько плох или хорош этот план: вынужденный отсиживаться в поместье, - да еще чужом поместье, - он уже давно горел желанием хоть как-то поквитаться с ненавистными оккупантами, при этом желательно было бы остаться живым и здоровым. Искалеченная нога научила юношу осторожности. - На виду такое не положишь, - в тон куаферу заметил он, - но и далеко прятать нет никакого интереса. Так бы я носил все с собой... в кармане или, допустим, за голенищем, - Морозов рассмеялся, - но пока единственное, что приходит в голову, так это зарыть планы во дворе. Устроить так, чтобы все выглядело одновременно тщательно спрятанным, но при этом было вполне доступным, оказалось не самым простым делом. Юноша задумчиво провел рукой по покрывалу и, взглянув в горящие нехорошим блеском глаза куафера, ухмыльнулся: - Впрочем... Что могло бы быть естественнее, если бы некто, недовольный барином, выкрал эти планы у своего господина, - усмешка незаметно перешла в оскал, - а поводов для недовольства может быть великое множество. И, демонстрируя, что именно он имеет в виду, Морозов с силой ударил по убранной постели.

Серж: Взгляд Сержа метнулся к кровати, и куафер на миг помрачнел, но почти сразу рассмеялся. – Выкрасть не выкрал, а вот перерисовать – за милую душу, – отозвался он и, подойдя к письменному столу, выбрал из стопки бумаги чистый лист. В отличие от Алексея Михайловича он не мог маяться воспоминаниями о пропавшей из комнаты серебряной чернильнице и окунул гусиное перо в чашку с отбитой ручкой, даже не задумавшись о том, насколько изменились отношения барина и его «камердинера» благодаря французам. – На мельнице небось спрятали что, Александр Николаевич? Место было названо им неслучайно, но бродившие по Преображенке сказки и заброшенность строения превращали его в идеальную цель для кладоискателей.

Александр Морозов: - И на мельнице тоже, - глубокомысленно произнес Александр, словно и в самом деле придумывал местечко для схорона. - Хорошо бы еще скелетец чей положить... - усмехнулся он, - так ведь никто не согласится пожертвовать на благо, так сказать. Морозов уселся прямо на кровать и, мечтательно закатив глаза, представил, какая чудная картинка бы предстала мародерам. - Ты только, Серж, не слишком-то старайся, - строго, барин все-таки, произнес молодой человек, но, не выдержав назидательного тона, ухмыльнулся, - не забывай, что вряд ли у тебя было много времени на перерисовку, - и живо, будто не страдал хромотой, подскочил к куаферу. - Дай-ка посмотрю, что получается.

Серж: Серж выронил перо, обильно окропив бумагу чернилами. – Господь с вами, ваша милость, скажете тоже! Скелет, словно вы и вправду готовы могилу потревожить! – Он перевел взгляд на свой набросок, где вдобавок к стилизованной мельнице и изображавшей Безымянку извилистой линии появилась россыпь клякс, и широко заулыбался. – А если схоронка где-то на берегу была, кто скажет теперь, где я перерисованный крестик поставил? Он снова подобрал перо и дописал пару слов таким неразборчивым почерком, что понять, имел ли он в виду «5 шагов», «8 футов», «3 локтя» или еще что-нибудь, было совершенно невозможно.



полная версия страницы