Форум » Оккупированные территории » "Встану, выйду, хлопну дверью я - тишина вокруг села..." » Ответить

"Встану, выйду, хлопну дверью я - тишина вокруг села..."

Никола Ланьон: Преображенка, господский двор, с 11:30 до 12:30 часов 20 октября 1812 года

Ответов - 37, стр: 1 2 All

Никола Ланьон: Впереди маячили целых два наряда - один вне очереди, а второй - вполне законный, однако Никола, во всем умевший находить светлую сторону, решил, что лучше уж в патруле, чем в невыносимо тесной курной избе, больше похожей на штабель бревен, чем на человеческое жилье. В бочке с дождевой водой плавали листья - на этот раз мелкие, кругленькие, золотистые, как новехонькие монеты, вроде тех, что покоились сейчас в мешочке на груди коварного Сержа. Никола смахнул их ладонью прочь и приглашающе кивнул Фернандесу, живописно перемазанному кровью: - Умыться бы тебе, а?... А потом и обсушиться успеем, - прибавил он, разглядывая влажное пятно на рукаве мундира - все-таки большая часть выплеснутого девушкой пришлась на долю испанца и его противника.

Мигель Фернандес: Мигеля все эти березки, листочки и прочие пригорки и ручейки, которые, как известно, имеет каждая деревня, не умиляли до крайности. То есть до той самой последней крайности, после которой хочется вцепиться кому-нибудь в горло и долго, с упоением лупить его лбом в переносицу. Собственная переносица испанца к тому времени уже почти не беспокоила, но предложение Никола прозвучало разумно. Тем более, что в перспективе, которая мерещилась ему, а не рядовому Ланьону, фигурировал возможный доклад по начальству. А от начальства, как известно, держаться надо подальше. - Обсушимся, когда нам пятки угольками на том свете припекут,- проворчал он, проводив взглядом фигуру сержанта, в традиционной меланхолии удаляющегося с театра боевых действий. Мчаться, смазав пятки, к дежурному, сообщать об очередном проступке, не было желания, поэтому рядовой следом за Кола подошел к бочке и, не долго думая, упал всей физиономией в чуть затхлую, холодную, но на удивление приятную воду. Досчитал до десяти и выпрямился, тряся головой, и разбрызгивая капли с встрепанных волос. Несколько холодных струек тут же устремились за шиворот, заставив зябко дернуть плечом. Мигель поспешно отер шею, про себя подумав, что для человека в мокром мундире это на удивление разумный поступок. Пожалуй, надо было все-таки высушиться, потому что слечь в это время года в этом жутком климате было раз плюнуть, а при общем состоянии врачебного надзора - это был верный путь на тот свет. - Надо, в самом деле, пойти погреться,- морщась, потому что от холодного компресса нос заболел опять, проговорил он.- А то моргнуть не успеем, окажемся в деревянном мундире в подземной квартире. Ты-то как? Не задел тебя этот бешеный?- брови испанца сошлись, и он принялся пристально оглядывать товарища в поиске видимых повреждений.

Никола Ланьон: - Не успел, - Никола сделалось даже совестно от того, что Фернандесу досталось куда серьезнее, чем ему, затеявшему всю эту историю с Сержем. - Ничего, вот получится все же обтрясти гада, непременно поделюсь с тобой. У него там запас изрядный, я собственными глазами видел. По большому счету, рядовой Ланьон был в Преображенке таким же чужаком, как и испанец, прикомандированным к "охотничьему" отряду в последний момент, а поэтому вполне объяснимым казалось, что подросток успел быстро привязаться к новому знакомому. Несмотря на кажущуюся фамильярность и полное отсутствие церемоний, Никола все же чувствовал превосходство Фернандеса во многих вопросах, хотя по-прежнему не мог без возмущения слышать, как тот безо всякого почтения отзывается об Императоре и французах.

Мигель Фернандес: Черные глаза блеснули смешком, в них на мгновение как будто появилось множество маленьких крючочков. В том, что Никола Ланьон, рядовой первого батальона двадцать шестого полка второго армейского корпуса - вовсе не простодушный дурачок, подравшийся с местным за кусок ветоши, он не сомневался. В сущности, этот подросток, хлебнувший на своем коротком веку вполне достаточно, чтобы стать похожим на забившегося в угол крысеныша, не был ни злым, ни даже сколько-нибудь по-настоящему хитрым. Жуликоватым, оборотливым - да, но в этом месте и в это время простофилям была одна дорога: кормить червей, не от русского штыка, так от ножа крестьянина, для которого они все были только "проклятые французы". И, глядя на Никола, Мигель с колючей тоской вспоминал своего старшего брата, в плечо которого ему даже сейчас нет-нет, да и хотелось уткнуться, чтобы пожаловаться на злодейку-судьбу. Мда... что-то его опять куда-то не туда занесло. Так вот, французский компаньеро в личном списке дураков у Фернандеса не значился. И, стало быть, проболтался про "обтрясти" своего недавнего противника не случайно. Словечко это вдохновило испанца чрезвычайно, ибо могло значить только одно - вероятную поживу на деньги, которые сидящие в смоленской глуши солдаты видели в последний раз примерно в одно время с белым хлебом, говядиной, водкой и другими прелестями налаженного снабжения. Однако, чтобы не потерять лицо, испанец не выказал своих чувств, а, зачерпнув из бочки, в которую ветерок то и дело сбивал рассыпающиеся березовые сережки, степенно умылся. Только после этого, расчесывая пятерней липнущие ко лбу темные волосы, он повернулся к Ланьону. - Ты бы поосторожнее с ним,- губы испанца кривились, чтобы не выдать ухмылки, грозившей поломать его образ тертого со всех сторон жизнью человека.- А ну как меня бы поблизости не случилось? Ткнул бы тебя в бочину, да сеном припорошил - поминай потом папа-капитан любимого сына. Одному на такие дела ходить не надо,- с интонацией старшего брата, убеждающего зареваного карапуза пяти лет не хвататься за набитый угольями утюг, проговорил он.

Никола Ланьон: Никола вздохнул, запоздало признавая правоту Фернандеса - он в самом деле недооценил и силу, и осторожность щуплого куафера, который, наверное, целыми днями просиживал за сараем, поджидая, пока кто-то покусится на его собственность. Затем и вилы на виду оставлены... Следовало признать, что мародерский дебют рядового Ланьона с грохотом провалился, но тем больше причин было попробовать еще раз. Тем более, что теперь можно было посоветоваться с Фернандесом - если Никола не сделал этого раньше, то не из жадности, но исключительно по глупости. Вряд ли Мигель стал бы читать ему нотации, а вот помочь мог вполне. - А пойдем вместе? - Никола, по обыкновению, не стал откладывать дело в долгий ящик. - Сам не знаю, почему тебе не рассказал, ловчей бы вышло...

Мигель Фернандес: Широкая, совсем неаристократическая ладонь - предмет молчаливого отчаяния будущего рядового в бытность его при дворе и в театре - вполне отеческим жестом опустилась на макушку Никола и взъерошила его волосы. Объяснять компаньону, что сегодняшнее фиаско уничтожило столь ценное для их дел преимущество внезапности, казалось ему слишком жестоким. Тем более, что язвить было не время: русский, как показала практика, не испытывал особой робости даже перед офицером, и вряд ли теперь его можно было застать врасплох. Это навело Мигеля на мысль, которой он поспешил поделиться с Ланьоном. - Пойдем, компаньеро, еще как пойдем! Как ты про него разнюхал-то? Рожа у него самая бандитская, даром, что ль, так нашему Леблану-умнику приглянулась? Налетевший в этот момент порыв холодного ветра заставил испанца вздрогнуть и застучать зубами. Помять мгновенно вернулась к произошедшему в хлеву; благостное настроение испарилось, и он сурово нахмурился. - Изрядный, говоришь?- взгляд, отнюдь не лучащийся любовью к окружающему, соскользнул с Никола и чиркнул вокруг; если бы глаза человека обладали хоть какой-нибудь разрушительной силой, Преображенка распалась бы по бревнышку. В глубине души Мигель не испытывал ненависти по отношению к местному населению, но на что не пойдешь ради того, чтобы перешибить пару десятков французских хребтов..! Хотя, разумеется, из всякого правила есть исключения, и вместо стоящего рядом подростка Фернандес с удовольствием полюбовался бы на прижатого рухнувшим крылечком обидчика, этого подпольного деревенского миллионера. - Ну вот мы его и прорядим чутка,- заключил он не обещающим ничего хорошего голосом.- Хитер лис, а и до него добрались.

Никола Ланьон: Никола не успел уклониться, а потому возмущенно мотнул головой уже после того, как Фернандес убрал руку – вот не надо, не маленький! - но вслух все-таки ничего не сказал, признавая, что заслужил подобное снисходительное отношение. Так прощелкать клювом, эх! - Да я за ним еще до твоего приезда следить начал, - гордо поведал он товарищу. – Конечно, хозяин здешний хорошо говорит и все понимает, но знаешь, его не пошлешь мебель таскать, а крестьянам же и на пальцах никак не втолкуешь. Ланьон скромно промолчал о том, что, вообще-то, таскать мебель посылали его и еще троих, и хотя солдаты Императора не чураются никакой работы, просто оскорбительно видеть, как рядом прохлаждаются гражданские, и то, не графья, а прислуга. - Чтобы Серж этот им указал, где верх-низ да лево-право, Дессер ему первый денег дал, вот с того и началась эта мода. Говорили же ему, что по шее надо было сперва, так нет… Ну вот оно и пошло – там монетка, тут две, я один раз тоже платил – просил хорошие ножницы, а то уже оброс, глаз не видно. И что ты думаешь? Взял денежку, и не облизнулся, даже помочь не предложил, а сам-то… куафер! – последнее слово Никола едва не выплюнул. Последствия экспериментов со стрижкой были налицо – челка у него была такой неровной, будто над ней работал фокусник с бульваров, вырезающий из черной бумаги силуэты.

Мигель Фернандес: Мигель поморщился: по его представлениям, проходимец, угрожавший им сегодня вилами, честно заслужил еще пару ударов по физиономии, но никак не денежной благодарности. Одернув ставший невыносимо холодным мундир на плечах, он кивком предложил Никола все-таки добраться до курной избы, служившей карательным частям в качестве барака. Но, услышав последние слова младшего товарища, громко фыркнул. - Куафер? Ну, значит, не обидится, когда мы с тобой его немножечко обкорнаем. Слушай, пошли уже, а то у меня сейчас кое-что к ногам примерзнет, брякать будет, как треснутый колокольчик! А селянки здешние со своими ukhvat'ami не в моем вкусе, так что погреться будет совсем негде,- он похабно ухмыльнулся и слегка поддал Ланьону под зад, чтобы ускорить процесс троганья с места.

Никола Ланьон: В силу возраста Никола мало интересовался селянками и ухватами, разве только в том смысле, что деревенские бабы при помощи рогулек на черенках доставали из печи чугунки со съестным. Однако же это не мешало ему слушать чужую похвальбу и мотать на ус, который у рядового пока что даже не сеялся, так что поддержать беседу на достойном уровне, высказывая емкие суждения о женской добродетели, ерничая и поддакивая, Никола вполне мог. Армейская простота нравов быстро излечила паренька от стыдливости, бывшей здесь непозволительной роскошью, а потому, живо вообразив себе нарисованную Фернандесом картинку, он уже на ходу понимающе ухмыльнулся: - Как же негде? Вон барышни гуляют, чистенькие да нарядные, ты же у нас хоть куда...

Мигель Фернандес: - Ага,- скептически хмыкнул испанец, которого от того же порока излечили театральные нравы и шастанья по туалетным с переодевающимися актрисочками всех возрастов. Сейчас Мигель ни за что бы не сознался в этом, но когда-то один только вид юбки, приподнятой выше щиколотки, заставлял белокурого, хорошенького, как ангел, мальчика краснеть до корней волос. Черноокие хохотушки специально втаскивали его к себе, чтобы сполна насладиться полыхающими щеками и судорожными движениями подростка, запахивающего на груди короткую бархатную курточку с таким видом, словно ему грозило насилие. Впрочем, очень скоро этот el ángel rubio вошел во вкус подобных развлечений, и краснеть пришлось уже им. - Хоть куда, как же!- продолжил он свою мысль с таким видом, словно разжевывал кислый, покрытый трехдневной плесенью солдатский хлеб.- Запомни, рядовой, все эти "барышни" для нашего брата - хуже картечи в заднице. Девицу, как котлету: разок куснул - и нету. Сиживал я на этом насесте: то трет, то жмет, то ноги вместе, никакого удовольствия, одни слезы, да неприятности по начальству. Так что, извини, эти пташки не по мне... хотя ты, gallito, можешь попробовать потрясти перед ними своим... гребешком. Приятели прошли через двор и быстрым шагом приближались к избе, в которой были оборудованы бараки для низших чинов. Испанец продолжал машинально придерживать у горла потертый ворот мундира, хотя прикосновение промокшей ткани к коже каждый раз вызывало у него дрожь.

Никола Ланьон: Из всего списка, торжественно оглашенного Мигелем, Никола могли смутить разве что неприятности с начальством, да и то не слишком. Бдительный рядовой уже давно сообразил, что натуральная барышня-то только одна из девиц, вторая - так, серединка на половинку, приживалка при богатой родне, похоже, а значит, и спросу за нее было бы меньше. Кроме того, была еще и горничная, из-за которой крика и вовсе подняться не должно. Никола наблюдал за их прогулками с ленивым любопытством, как разомлевший на солнышке сытый кот следит за скачущими неподалеку воробьями. Конечно, если бы которая из девиц сама бросилась на шею бравому французу, Никола отбиваться бы не стал, но самому предпринимать какие-то шаги в этом направлении... нет, увольте. - Запомнил, - с самым серьезным видом кивнул он. - Барышень не трогать, селянками брезговать.

Мигель Фернандес: - Когда это я сказал про селянок?- изумился Мигель, занося ногу на невысокую ступеньку видавшего виды крыльца; та жалобно скрипнула под ногой, и даже слегка просела, указывая на то, что, хотя неизвестный зодчий и строил на совесть, создание его явно не было рассчитано на регулярные визиты такого количества гостей. Прервав свою речь, испанец толкнул плохонькую деревянную дверь, потемневшую снаружи от сырости, а изнутри - от копоти, и, пригнувшись, нырнул внутрь избы. Запах, ударивший в лицо, заставил его сразу же сморщиться, но все же здесь было теплее, чем снаружи. Кивнув дневальному, блудное дитя Мадрида направилось в ту часть избы, где в строгом порядке были разложены и развешены личные вещи солдат; усевшись на корточки, он принялся развязывать лямки, державшие его шинель на верхнем клапане пестрого ранца. Взгляд, брошенный на Никола, то ли приглашал того последовать примеру приятеля, то ли приглашал продолжить разговор. - Селянки,- изрек он довольно громко, откладывая верхнюю одежду и начиная расстегивать пуговицы на мундире,- это дело такое... С одной стороны, не всегда тебе рады, а с другой - что их особо спрашивать-то? Сам говорил, сперва только побрыкаются, а потом млеют да стонут. Да и, как не крути, все равно от них никуда не деваться. Мозоль, что ли, на руке натирать? А то ведь - чего только не бывает!- так приспосабливаются, что в приличном обществе и не скажешь. У нас, помнится, был один...- он выразительно кашлянул, замолкая, то ли не зная, стоит ли продолжать развивать эту щекотливую тему при Никола, то ли боясь, как бы тот не подумал дурного про него самого.

Никола Ланьон: Юный рядовой почтительно внимал житейской мудрости, которой столь щедро делился с ним старший товарищ, разве что рта не разинул, как голодный птенец. В общем и целом Фернандес не поведал ему ничего нового, однако его тон просто зачаровывал мальчишку, уже давно решившего при случае собезьянничать эту наставительно-неспешную манеру. Общество, в котором на протяжении последнего года жил Ланьон-младший, можно было назвать приличным с изрядной натяжкой, а, учитывая природную любознательность Никола, можно было предположить, что теорию от практики распутства отделяют уже считанные шаги. Все, о чем испанец говорил обиняками, Никола про себя перевел на прямолинейный казарменный лад и пренебрежительно скривил губы: - Угу, да уж понял, про что ты, не вчера на свет родился... Хотя они с Фернандесом только что вошли в избу, ему уже не терпелось улизнуть прочь, на свежий - ух, очень свежий! - воздух, подальше от сложного букета одинаково малоприятных запахов. Никола был горожанином в четвертом колене, настороженно относящимся к красотам природы, но именно на квартирах в Преображенке горячо возлюбил прогулки по окрестностям, своей волей или по долгу службы. Партизаны, может, еще и не появятся на пути, а вот сапожищи рядового Бине тут, рядышком, у огня сушатся...

Мигель Фернандес: Разбитый нос испанца сейчас сослужил ему добрую службу: ароматы, очаровывавшие Никола, не доставляли ему сейчас неудобства. Поэтому он тем же неторопливым движением скинул мундир и аккуратно пристроил его на чьих-то вещах, следя, чтоб рукава не волочились по отродясь не чищенному деревянному полу. - Ишь ты, какой понятливый!- передразнил он Кола, ослабляя ворот рубахи - а затем вовсе стянул ее через голову, открыв обсыпанную "божьими метками" спину и грудь, которую, кроме того, украшали два белых шрама. Со вздохом извлек из ранца рабочую блузу и нырнул в нее, словно в облако: вещь была явно подобрана не по размеру. - А если такой умный, вот объясни мне,- спуская штаны до половины бедер, так что видны стали выступающие кости, внезапно обратился он к Никола, ничуть не смущаясь под взглядами свидетелей этого бесплатного заголения,- Растолкуй мне вот что: у нас под боком трется одна... эта... ну как ее... Марселина! Что она тут потеряла? Торговать, что ли, приехала? Чем? На какие шиши? Чем мы, спрашивается, можем ей заплатить?- сквозняк, распахнувший дверь избы заставил новоявленного трибуна вспомнить, что он стоит практически с голым задом посреди казармы. Фернандес поспешно заправил просторную одежду в штаны и, застегнувшись, поверх нее туго перепоясался льняным лоскутом, в который до этого была завернута шинель. Боялся ли испанец простуды, или это было хоть какое-то средство от холода - а может, просто привычка, которую ему никак не хотелось оставлять - кто знает? Понизив голос и сделав знак Никола приблизиться, он продолжал, кривя губу не то брезгливостью, не то с гадкой ухмылкой. - Так вот что я тебе скажу, приятель: ловить ей тут нечего, кроме как прилепиться к какому-нибудь офицерчику вроде нашего сержанта, а дальше - известное дело. Но если так, я буду не я, если первым не взнуздаю эту норовистую лошадку. Войдешь в компанию?- его черные глаза вспыхнули; видно было, что никакие увещевания, никакие призывы к совести не заставят рядового свернуть с намеченного пути. Идея была оговорена с мадам маркитанткой. Надеюсь, никого не оскорбил.

Никола Ланьон: Рядовой Ланьон успел здорово вытянуться с той поры, как сделался солдатом Великой армии, и продолжал расти, невзирая на все превратности походной жизни, со скоростью и упорством сорняка, поэтому вещи, собранные мадам Ланьон для сына , успели не только изрядно износиться, но и стать малы. Пусть он не прибавил в развороте плеч, зато костлявые, по-мужски уже широкие запястья откровенно торчали из обшлагов, и по линии загара можно было четко определить, насколько мальчик вырос с тех пор, как матушка сшила ему мундир. Никола решил, что обсохнет и так, на обманчивом осеннем солнышке, уж больно не хотелось вылезать из нагретой одежды, от одной мысли бросало в озноб. Пострадал, на счастье, только левый рукав, и Ланьон, оттянув с локтя плотное сукно двумя пальцами, чтобы не напитывалась влагой рубаха, терпеливо ждал, пока переоденется Фернандес. Ему вполне резонными казались все рассуждения испанца касательно сомнительной особы маркитантки, ибо Мигель кругом был прав - восхитительная нищета царила в рядах доблестных пехотинцев, и поживиться у них можно было разве что тем, что они сами натащили у местных, а стоило это добро и впрямь немного. Но вот предложение Фернандеса... Никола понимал, что выслушивать подобное следует с выражением полнейшего равнодушия, а не таращиться, будто испанец выудил у него из-за уха сияющий наполеондор. - Можно, - с важностью согласился он. - Наставим сержанту рога, чтоб было чем бодаться, а то уж больно тихий, были б куры - затоптали.

Мигель Фернандес: - И то верно,- подытожил испанец, накидывая шинель и туго перехватывая ее накрест намеленными ремнями. Как уже наверное понял благосклонный читатель, содержание амуниции в порядке, близком к идеальному, было своего рода пунктиком бывшего капрала, и прерванный взлет его карьеры спас многих новобранцев - да и просто нижних чинов - от долгих часов по приведению ее в божеский вид. Но пока что эта опасность миновала - и молодой человек, сделав Никола знак немного обождать, вступил в краткую и крайне экспрессивную дискуссию с дневальным относительно своего мундира. Суть ее кратко можно было передать словами: "Пригляди тут", и "Да кому нужно твое барахло?"- а также еще несколькими, размещению которых в данном тексте препятствует врожденная скромность автора. В финале частично удовлетворенный результатом переговоров Фернандес пристроил мундир поближе к очагу, очевидно, надеясь высушить его, когда в помещении вздумают протопить. Добавим в скобках, что этот предмет гардероба не был единственным, ожидавшим подобной участи: белье и одежда, живописно развешенные на натянутых поперек казармы веревках, были такой же привычной частью интерьера, как нары и фигура дневального. Про себя испанец с глумливой ухмылкой подумал, что на данный момент они куда больше знамени являются символом части и святыней для расквартированных в Преображенке солдат. - Ну что, встали-пошли?- произнес он, берясь за карабин и устремляя вопросительный взгляд на Никола. Время смены караула надвигалось на приятелей с неумолимостью известной статуи из легенде о Дон-Хуане, и оттягивать неприятную встречу можно было с тем же успехом. Ухмыльнувшись, на это раз уже вполне откровенно, испанец наклонился к приятелю и, подмигнув, договорил негромко: - Пошли. Про твоего друга с вилами договорим.

Никола Ланьон: Пока Фернандес выбивал для своего мундира место под солнцем, то бишь у огня, Никола не терял времени даром и успел снарядиться в патруль так шустро, будто у него над душой стоял Ланьон-старший. Отец был весьма сдержан в своих рассказах о превратностях походной жизни, так что многие вещи явились для Кола открытием, когда он на общих основаниях впрягся в солдатскую лямку. Впрочем, трудно было ожидать, чтобы капитан, человек вообще скупой на слова и выражения чувств, мог поведать сыну обо всех глупостях и мерзостях, тишком процветающих в аpмии со времен Александра Великого. Никола на это и не сетовал, полагая себя достаточно сметливым, чтобы без подсказки разобраться, что к чему. Влажный рукав все еще неприятно холодил тело, но Никола уже витал мыслями вокруг глазастой Челлины и Сержевой захоронки, так что подобные пустяки не могли испортить радостного азарта, охватившего паренька. Партизаны же, засевшие в лесу, в расчет тем более не шли, поскольку рядовой Ланьон мудро предпочитал решать проблемы по мере их поступления, и Никола охотно последовал за Фернандесом вон из избы навстречу еще одной маленькой житейской радости - чистому осеннему воздуху.

Мигель Фернандес: В этом мире все относительно. На взгляд Мигеля холодный воздух, столь радовавший Кола в это холодное осеннее утро, был куда хуже, чем оставшийся далеко позади унтер Молина-Торрес со всеми его странностями. Да и какие там особые странности - житейское дело. Уж кому-кому, а французам не привыкать... Спрятав нос в поднятый воротник шинели, и даже втянув голову в плечи, чтобы уберечь остатки тепла, испанец неторопливо зашагал по дорожке; следовало доложиться разводящему о готовности заступить на пост, чтобы поспеть к одиннадцатичасовой смене караула. ... Облетевшие листья глухо шуршали под ногами: даже если дворня и пыталась убирать их, по заведенному обычаю, на господском дворе, то до окрестностей курной избы эти потуги явно не доходили. Сам не заметив, Мигель начал загребать их ногами, взбивая разноцветные фонтанчики и поддевая на носок сапога желуди и палые яблоки, каким-то чудом попавшие на задний двор. - Эх!- не выдержал он, когда коричневый, испятнаный плод глухо чавкнул под ногой. Поморщившись, рядовой наклонился, прикладом сбивая жижу с подметки.- Это же сколько сидра можно было перегнать! Из одного места у людей руки растут, все сгноить надо!

Никола Ланьон: С неба начали срываться редкие снежинки - благо, испанец пока что этого не заметил, иначе бы его ворчанье сделалось еще более громким и витиеватым. Никола относился к местному климату стоически - в конце концов, вряд ли и сами русские от него в восторге. Им вообще можно даже посочувствовать, крестьяне и их господа будут жить в своей промозглой Преображенке даже после того, как Фернандес вернется в свой Мадрид, подлинный рай на земле, греться на солнышке и пить сидр. - Так давай сами соберем и выгоним? - тут же предложил Никола, слабо представлющий себе процесс изготовления яблочного вина. Он, конечно, понимал, что это дело не одного дня и даже не недели, но было похоже на то, что в этой негостеприимной деревне пехота Женвуа застряла надолго.

Мигель Фернандес: - Да мы раньше дерьмо у нашего сержанта из головы выгоним!- огрызнулся Мигель; может, он и не заметил начинающийся снег, но в тонкой шинели и рубашке не почувствовать пробирающий до костей холод было невозможно.- Кто ж из гнилья сидр гонит?! Этими яблоками только свиней кормить - или, вон, чокнутых русских с вилами! Может, они потому такие бешеные, что у них в голове забродило? Поминание местного населения вернуло мысли испанца в русло основного разговора. - Этого чокнутого надо выследить, Ланьон,- снова закидывая карабин на плечо, и вновь утываясь носом в ворот шинели, изрек он.- Или подловить где-нибудь в темном уголке и подпалить ему... сам знаешь где. Как только он почует, что кой-что вот-вот запечется в собственной скорлупе, сразу станет сговорчивее.

Никола Ланьон: Никола, по примеру Мигеля, пинком отбросил с дороги крупное, наполовину сгнившее яблоко, но тут же об этом пожалел. Агония правого сапога длилась еще с Вильно, и не хватало совсем немного, чтобы рядовой Ланьон остался босым на одну ногу в преддверии холодов. - Он обязательно денежки припрячет заново, не станет при себе хранить. Серж - это crepostnoy, - старательно выговорил Кола иностранное слово, смысл которого дошел до него только в Преображенке. - Понимаешь, да? Он не может деньги от хозяев утаивать, вообще не может никакого имущества нажить без их ведома, мне тут объясняли... Жаловаться он никому не побежит, если у нас кубышку и отнимут, то не ему вернут, а тем барышням, у которых он в услуженье. Хотя рядовой Ланьон находился на землях Российской империи еще с весны, понятие о местных установлениях он имел довольно смутное. Разумеется, были господа и слуги, но Никола как-то не задавался вопросом, насколько последние зависимы от своих хозяев. У него и сейчас не вполне укладывалось в голове существование рабства, хотя использовать положение Сержа можно было с большой выгодой.

Мигель Фернандес: Мигель, которого социальное устройство Российской империи интересовало примерно так же, как полный список участников штурма Бастилии, пожал плечами. - Значит, дело еще проще. Если ему положено своим хозяевам все отдавать, значит, надо пообещать ему отставить что-нибудь из сбережений. Треть. Ну или четверть. Если он не дурак, то поймет, что часть потерять лучше целого. А если нет - ну, пусть с ним тогда господа разбираются. Только, знаешь,- скривившись, будто надкусил то самое гнилое яблоко, растоптанное Ланьоном, изрек он,- режь меня в лоскуты, не поверю, чтобы он все до гроша отдавал хозяевам. Знаешь, как говорят: потаскуха, врач, слуга – три платных врага. Уж если он на вас так разжился, что ж раньше-то было? Я чай, доставалось ему на чай да сахар; поищем, так найдем. Тропинка вильнула вдоль дома, выводя приятелей к крыльцу, возле которого уже маячили несколько фигур в мундирах: смена караула была на подходе. Мигель ускорил шаг, сделав знак Никола последовать своему примеру. ... Когда с формальностями было покончено, приятели пустились в обратный путь: вверенный им для охранения участок лежал на задах Преображенки, почти вдоль реки, от которой сейчас поднимался промозглый белый туман. При одном взгляде на этот пейзаж, несомненно, столь милый сердцу меланхоличного сержанта, у Мигеля начинали болеть зубы,- однако, спорить с разводящим все равно что бросаться камнями в отхожую яму. - Одно плохо,- прервал испанец молчание и свои невеселые мысли,- ужина нам нынче не видать, как своих ушей в темноте без зеркала. Леблан, видно, считает, что нас тут пирогами в каждой избе потчуют!

Никола Ланьон: Сырой туман, поднимающийся от реки с совершенно непроизносимым названием, заставил поежиться и Никола. Он, конечно, не так сильно мерз, как Фернандес и другие южане, но все-таки шинель бы не помешала. Что уж теперь, обратно не побежишь... - Может, Бопрэ нашу долю придержит, - предположил он без особой надежды в голосе. Общий котел - штука такая, кто не поспел, тот опоздал, но признавать правоту Мигеля не хотелось всем сердцем. И желудком заодно. - Да ладно, найдем что-нибудь на зуб, яблок вон... о! Последнее восклицание относилось к дереву, мелькнувшему между пушистыми еловыми лапами и дубовыми ветками в ржавых резных листьях. Никола не поверил своему счастью - это был настоящий, совсем французский каштан.

Мигель Фернандес: - В большой семье...- философски начал испанец, которому тоже не очень-то верилось в то, что бравые товарищи, не больно-то шиковавшие в смоленской глуши, ни с того ни с сего вспомнят о христианскиз добродетелях. Проклятые французы! Забились себе по теплым углам, как тараканы по щелям, а ты тут мерзнешь на ледяном ветру, как...! Разумеется, рядовой не знал, и не мог знать о том, что примерно в это время сержант Мишель Трюбер уже пустил своего коня так, словно за ним вдогонку поспешали не меньше десятка разъяренных чертей - иначе он был порадовался тому, что попался на несостоявшейся краже и теперь вышагивал по заметенной листьями тропке на задах поместья с непроизносимым названием, вдали от родного Мадрида. Но сейчас его куда больше заинтересовал возглас Никола, решительно свернувшего в сторону с маршрута. Как и его спутник, молодой человек вырос на достаточном удалении от деревни, чтоб не различать породы деревьев, и на еще большем удалении от научных кафедр, которые производили их классификацию по родам и месту произрастания. Поэтому конский каштан, чьи шипастые коробочки уже давно раскрылись, роняя в жухлую траву жирные, лоснящиеся от масла орехи, для него мало отличался от своего ближайшего родственника. - Он каштанами украсил Ту корону неспроста: Первые пять букв каштана Означают "чистота",-* промурлыкал Мигель себе под нос, следом за товарищем сворачивая с пути истинного и ныряя за зеленую ширму деревьев, окаймлявших тропинку, проложенную в грязи сапогами французских солдат. * Casta. Отрывок из романса "Шел, стеная, кабальеро..."

Никола Ланьон: Хотя было очевидно, что дерево никуда с места не сдвинется и терпеливо дождется, пока до него доберутся прохожие солдаты, Никола едва ли не бегом кинулся к нему. Однако же восторженное "о-о-о!" плавно перешло в разочарованное "у-у-у!", стоило пареньку рассмотреть, что сходство с каштаном является весьма поверхностным. Деревенский житель, конечно, распознал бы разницу еще издалека, но парижанину Ланьону потребовалось получить по макушке колючим зеленым шариком, чтобы убедиться, что любимым лакомством здесь разжиться не удастся. Никола потер ушибленное место, сглотнул слюнки, ощущая во рту отчетливый вкус жареных каштанов, и уныло, однообразно выругался .Он мог спутать форму кроны и пожухшие листья, но уж никак не плоды, которыми столько раз портил себе аппетит перед обедом.

Мигель Фернандес: - Ты чего?- Мигель наклонился, подбирая с земли тяжелые плоды. Потер их в ладонях и глубоко втянул носом воздух - но, по известной причине, ничего не почуял и только флегматично поморщился.- Думаешь, русские их потравили, да специально тут разбросали? Или что, зеленые? Хотя... хрена тут вообще что вызреет. Физиономия спутника, вытянувшаяся при попадании шипастого сняряда, заставила его хохотнуть. Мигель поддел носком сапога пару сцепившихся между собой "ежиков", и подбросил их в воздух; в полете импровизированные снаряды разделились и чудом не попали рядовому в физиономию, в кончик все того же многострадального носа. - Черт!- испанец подался назад, не удержав равновесия, но от падения его спас ствол того самого дерева, плоды коего и служили предметом вниманья приятелей. Недолго думая рядовой скинул с плеча карабин и уселся на травяной холмик, покрывавший корни. - Представляешь, такую красоту сержанту в сапог сунуть,- жизнерадостно предложил он. Взгляд переполз на обувь Никола, и испанец присвистнул. - Санта-Мария! Да ты ж совсем босой! Или что, в монахи решил податься, готовишься? Хотя... как мы тут живем, скоро не только среду да пятницу про мясо забудем думать. На самом деле этот счастливый момент уже наступил; к тому же находчивые солдаты великой армии, не брезговавшие мародерством, меньше всего образали внимание на давно забытые религиозные заповеди. - Эх ты, птица знатная, голь перекатная! Давай ногу-то,- он распахнул шинель и принялся разматывать льняную тряпку, туго стягивавшую пояс.- Хоть так пока обмотаем, все суше, чем босиком. Ну? Вот послала Святая Дева напарника!

Никола Ланьон: Поскольку Ланьон-младший родился, когда Верховное Существо уже упразднили, а Господа Саваофа еще не совсем реабилитировали, его религиозные убеждения были до крайности невнятными. Совершенно точно он мог сказать только, что был крещен в обряде римской католической церкви, но к чему его обязывало свершение сего таинства - оставалось загадкой. - При чем тут среда с пятницей-то? Никола насупился, на всякий случай задвинул правую ногу за левую, чтобы плачевный вид его обувки не так бросался в глаза, и живописно привалился плечом к стволу рядом с Фернандесом, будто позируя для портрета. Мигель уже второй раз за сегодня приходил на помощь в сложном положении, виной которому было только головотяпство рядового Ланьона, и Кола совершенно растерялся, что обычно случалось с ним крайне редко. Отец велел ему с самого начала полагаться во всем только на себя, заверив, что нянек не будет, но доброта испанца не была снисходительной, как в том давнем случае с Прево. - Я сам, - предупредил Никола, переминаясь на месте и как никогда сейчас своей повадкой напоминая жеребенка. Конечно, надо было заверить Фернандеса в том, что эти сапоги послужат еще на обратном пути домой и вообще отлично держатся кучи... Сбросив с плеча ружье, Ланьон прислонил его к дереву рядом с карабином испанца, сел и принялся вязать из дареного лоскута морские узлы, пытаясь пристроить обратно отставшую подметку.

Мигель Фернандес: - Eres un mamarracho! Да что ж ты делаешь, мать моя Мария?!- Мигель буквально взвыл от такого обращения с драгоценным лоскутом, верой и правдой служившим ему с момента, когда испанец прихватил его (да и не только его) в лавке какого-то польского еврея, сочтя, что уж кто-кто, а соотечественники Марии Валевской ему должны не меньше французов. Надо сказать, что дочка означенного торговца в полной мере разделяла мнение молодого человека, взявшись за исполнение исторического - а, может, и патриотического - долга со рвением, которое можно было бы ставить в пример. Правда, эта живая агитка была несколько подпорчена выходом актеров на поклон в финальном акте, обставленном в традиции лучших античных трагедий: в одну зловещую грозовую ночь испанец попросту исчез, прихватив в доме все, что попалось под руку не особо объемного и ценного,- а наутро из городка исчез и сам полк, переброшенный под Вильно приказом Императора. Безутешное семейство, разумеется, пыталось доискаться правды,- но к тому моменту, как его главе удалось добраться до хоть какого-то начальства, у последнего на столе скопилось такое количество жалоб на пылких наследников Кортеса, что ими, наверное, можно было бы выстлать путь героев до места нового назначения. Поэтому начальство лишь разводило руками, да запоздало советовало родителям с большим тщанием присматривать за своими отпрысками женского пола, как теми, с кем испанцам довелось войти в тесное общение, так и теми, кто должен был в результате этого общения появиться на свет. ... Словом, означенный лоскут был для Мигеля своего рода памятным знаком - и вид того, как варварски с ним обращается младший товарищ, не мог не возмутить пылкую душу подданного Пепе-Бутылки. - Занял у черта рогожу, за долг стащит и кожу,- пробормотал он, досадливо сплюнув в траву.- Что ж ты поверх башмака-то его кладешь, дурья твоя голова? Ты ногу-то оберни, а уж потом завязывай! Да ну тебя! Дай сюда!- и он, схватив приятеля за щиколотку, принялся яростно срывать с его ноги хитроумно закрепленную ткань. - Ты, membrillo**, чем вертеть не пойми что, взял бы да распорол его надвое,- нашаривая в болтавшемся у пояса чехле штык, страстно увещевал он Ланьона.- Остальным ногу-то обмотай, ну вроде как это местные делают, да подметку снизу привяжи! Уж два часа простоит как-нибудь, потом сгоняешь в казарму... или, авось, что по интендантству завалялось. Хотя с них как с дырявого решета просо: и сам положишь, да не найдешь. Он распорол ткань вдоль и тут же отрезал от нее несколько длинных узких полос, которые связал между собой, для верности подергав каждый узел. Затем поднял прищуренные, насмешливые глаза на товарища. - Не соблаговолит ли ваша подзаборная светлость обуть портянки? А то у меня в роду лейб-сапожников не было, боюсь ваше вашество обеспокоить. А ну как невзначай оторву вам что-нибудь, важное для продолжения французской нации...- развивать дальше эту мысль испанец не стал, заменив ее глумливой ухмылкой. * Дурень! Балда! ** простофиля

Поручик Ржевский: Белоснежная Маруся, не подозревавшая о душевных терзаниях хозяина, бодрой рысью несла Ржевского прочь от мельницы. В мирное время он бы с удовольствием подвез Варвару до Преображенки, но сейчас, когда в деревне стояли французы, явление гусара с девицей на лошади вполне можно было приравнять к явлению покойного Луи Шестнадцатого. За исключением того, что дух короля французы едва ли встретили бы выстрелами… Хотя… После революции прошло не так много времени, так что Ржевский не исключал и такого развития событий. Ледок замерзших луж едва слышно похрустывал под копытами лошади, намекая на то, что зима уже не просто близка – стоит на пороге, пока еще вежливо барабанит пальцами по дверным доскам, но войдет непременно… Ржевский пришпорил кобылу, переводя ее в галоп. Холодный ветер тут же пробрался под мундир, обжег лицо, и гусар пригнулся ближе к Марусиной шее. До леса следовало добраться как можно быстрее, а вот в лесу можно будет сбавить ход, сберегая лошади силы для дальнейшего пути.

Никола Ланьон: Никола не удержался и широко ухмыльнулся в ответ, хотя уши и щеки у него горели так, что он и думать позабыл о холоде. Поначалу он едва не задрыгал ногой, вспомнив, что худо-бедно без советчиков протопал от Парижа до Смоленска, но потом смирился, чуть даже втянув голову в плечи под бурей мигелевых попреков, и признал, что не слишком-то ловко сейчас управлялся. Мимолетная обида сменилась благодарностью: если учат чему-то полезному, нечего вякать, слушай да запоминай. Конечно, можно было и не мечтать о том, чтобы разжиться новой обувью законным путем, зато теперь кубышка Сержа обрела четкое предназначение - обратиться в целые сапоги, можно даже не очень новые. Никола с сердечным содроганием вспомнил о местной обуви, напоминающей корзиночки на веревочках. Les-petites, ле-пти, малютки - черт его знает, с какой стати оно так называлось, но выглядело совершенно по-дурацки. Его подзаборная светлость глубокомысленно пошевелила пальцами ног и соблаговолила заняться наверчиванием онучей, на этот раз стараясь как можно точнее выполнять полученные от Фернандеса указания. Несмотря на искреннюю увлеченность своим занятием, Никола все же тревожно вскинул голову, едва ему послышался отдаленный цокот копыт по подмерзшей земле. - Мигель!.. Лошадь!...

Мигель Фернандес: - Не лень же!- кинув быстрый взгляд через плечо Ланьона, фыркнул испанец.- Вот люди: у нас в Мадриде, случись такая погода, бездомную собаку в дом пустят. А этим война, не война... Он наклонился, прилаживая оторванную подметку к обернутой тканью ноге Никола. Мысль о том, что в непосредственной близости от поместья мой с таким спокойствием гарцевать на коне русский, больше того - враг, просто не пришла ему в голову. Тем не менее, он вновь поднял голову, поворачиваясь на звук, тревожась больше о том, как бы уклонившихся с маршрута солдат не заметил офицер, которому вздумалось развлечь себя прогулкой верхом. Движимый именно этим чувством, он потянул Никола вниз, вынуждая того опуститься на траву. - Пригнись-ка, компаньеро, а то настоимся в наряде по самое не балуйся.

Поручик Ржевский: Застоявшаяся у мельницы лошадь на галопе шла бодро и уверенно. Ржевский проскакал мимо поворота на Преображенку, набрал полную грудь ползущего от реки тумана, откашлялся, едва не поймал кивером упавший откуда-то сверху каштан, чертыхнулся, и… Пришпорил кобылу еще раз. - Машка, милая, бегом-бегом!!! Замершие среди опавшей листвы фигуры никак не могли принадлежать русским. Ни военным, ни местному населению. А попадаться на глаза французам поручик не хотел. Но, видимо, было уже поздно… Оставалось только успеть унести ноги, свои и лошадиные, и не ввязаться в ненужный бой. Пакет должен быть доставлен Давыдову, и он будет доставлен. - Оревуар! – зло фыркнул поручик, недовольный тем, что приходится удирать. Но выигрыш в данном случае заключался как раз в спасении собственной шкуры и тарпановского письма. Еще ниже пригибаясь к лошадиной шее, Ржевский напряженно ждал выстрелов.

Никола Ланьон: Ланьону уже и самому пришла в голову блестящая идея затаиться, поэтому без лишних вопросов он плюхнулся на жухлую траву. Само собой, с полдюжины зеленых "ежат" оказались под ним и, хотя колючкам не удалось проткнуть одежду, лежать на них было тем еще удовольствием. Никола сдержанно чертыхнулся, надеясь, что верховой быстро минует злополучный каштан, и осторожно вытянул шею, разглядывая мелькнувший между деревьями силуэт. Любопытно, кто это и куда едет? Может, когда они с Мигелем придут сменяться, уже поступит приказ выступать из Преображенки? - Это ж не наш, - пораженно прошептал Никола. - Слушай, не наш! Белая лошадь прогарцевала мимо, как на параде, нисколько не смутившись присутствием вражеских солдат, так же, как и ее наездник. Следовало понимать, что первая встреча рядового Ланьона и страшных партизан успешно состоялась. Никола заерзал, прикидывая, сумеет ли дотянуться до ружья, но тут русский гусар пустил коня в галоп и, уже стремительно удаляясь, бросил презрительное "Оревуар!". После сегодняшнего случая с Сержем Никола не находил в себе более ни капли снисхождения к противнику, а потому немедленно вскочил на ноги и запустил вслед удирающему русскому один из бесчисленных колючих шаров, целя в круп лошади.

Мигель Фернандес: Черт! А ведь и в самом деле! Мигель метнулся к карабину, но запнулся за протянутые в траве ноги Кола и врезался плечом в ствол дерева, едва не превратив в лепешку свой многострадальный нос. Ружья попадали друг на друга, чудом не дав дружный залп по окрестным кустам: согласно уставу, в карауле их следовало держать на боевом взводе. Выругавшись сквозь стиснутые зубы так, что на небе парочка ангелов точно сгорела со стыда, испанец, не глядя, подхватил одно и вскинул его к плечу, выцеливая быстро удаляющегося всадника. ... На самом деле убивать русского ему ой как не хотелось. В конце концов, чем тот отличался от какого-нибудь Франциско Кастаньоса, который дал французам прикурить при Байлене - да так, что они до сих пор поперхиваются, вспоминая горы Сьерра-Морена? Будь на то воля Мигеля, отпустил бы он этого ненормального, который, не иначе, как мотался к какой-нибудь голубоглазой сеньоритке, на все четыре... а там уж, как фронтовая судьба положит. Но сейчас за спиной Фернандеса валялся в траве Никола Ланьон,- а тот, какой бы ни был приятель и в доску свой, если не побежит с донесением, то, не будь дурак, станет после такого очевидного саботажа коситься и задавать никому не нужные вопросы. Поэтому все, что оставалось - прицелиться немного выше головы и спустить курок, втайне рассчитывая, что в этот момент лихача не подкинет на какой-нибудь кочке и дырка, которую вольтижер собирался проделать в его кивере, случайным образом не появится и в его голове. Но у Господа бога, видать, в этот день было хорошее настроение, потому не только русский не подскочил на каком-нибудь холмике, отяготив совесть Мигеля еще одним трупом в сапогах, которые можно было бы подарить рядовому Ланьону,- но и само ружье, коротко пшикнув в физиономию Фернандеса серым дымком, не подумало выстрелить. Выругавшись, но не так искренне, как в первый раз, испанец в притворной досаде швырнул оружие на землю. - Порох намок. Перезаряди!

Поручик Ржевский: Ржевский, понятия не имея о том, что спасло его только чудо вкупе с великодушием рядового Фернандеса, благополучно пересек реку по мосту и скрылся в лесу. Белоснежная Машка, давно косившаяся на хозяина – мол, куда это мы так спешим? – немедленно сбавила ход. И то верно, мчаться по лесу на галопе – удовольствие из последних. Добравшись до лагеря, Ржевский спешился и направился прямиком к Давыдову. Как выяснилось, в пакете содержалось нечто такое, что заставило отряд срочно выступить к Смоленской дороге…

Мигель Фернандес: ... Нашарить в траве верный карабин и прильнуть щекой к холодному от осенней земли ложу было делом нескольких секунд. Нескольких - но не пары. За это время русский - ай, приятель! кишка у тебя не тонка, видать, не только шпорами звенеть умеешь, - успел на галопе убраться с линии прямого поражения. Запрыгнул за барьер*, так сказать, не бежать же теперь было за ним для того, чтобы продемонстрировать верность вашим, господа, необглоданным еще пока курицам. А выглядело бы забавно. Для пущего правдоподобия Мигель даже сделал пару шагов с позиции, отталкивая мешающие обзору ветки,- а потом со звуком разочарования сбросил карабин с плеча и уткнул прикладом в землю. Разумеется, держа при этом ствол на отлете. - Ушел,- оповестил он Никола таким тоном, который мог бы даже Святого Петра у райских врат убедить, что он, Мигель Фернандес, рядовой загибащегося в чужой стране от водки и холодов пехотного полка Пепе-Бутылки - чтобы ему там у себя в Мадридском дворце жареные лягушки поперек горла встали!- ради того, чтобы пристрелить русского, готов был из шкуры (то есть, из вашего, господа, французского мундира) выпрыгнуть. Однако же злая судьба, господин лейтенант... Это выступление самому испанцу не показалось вершиной красноречия, и, чтобы не дать товарищу задумываться об этом, вольтижер быстро добавил: - Ты, знаешь что... бери-ка ноги в руки, и, пригибаясь, по кустикам - к разводящему. Добро, если он тут один ошивался, разведка, то-се... а если этих иванов через пару минут сюда эскадрон ломанется - хана тогда всему нашему штабу. И прежде всего нам с тобой. Давай. * у испанцев есть поговорка "Смотреть на быка из-за барьера"; в данном случае - быть в двух шагах от опасности и избежать ее.

Никола Ланьон: Когда Фернандес схватился за карабин, Никола даже перестал возиться с собственным ружьем, уверенный, что вот сейчас грянет выстрел, плавный бег белой лошади прервется, а наездник кулем свалится ей под копыта. Пусть Ланьону никогда раньше не доводилось убедиться в том, насколько меток его товарищ, он мог заключить по знакам отличия и вооружению испанца, что тот прежде служил в вольтижерах. Это подразумевало, что самому Кола еще предстоит извести не одну дюжину патронов, чтобы научиться стрелять так же, как это должен был уметь Фернандес. Сейчас, вот сейчас!... Никола даже на цыпочках приподнялся, ожидая выстрела - русский гусар в это мгновение казался подростку только мишенью, как в ярмарочном тире, никак не человеком. То, что Мигель так и не нажал на курок, его больше разочаровало, чем удивило - в конце концов, застрельщику виднее, имеет ли смысл палить наугад, безо всякой уверенности, что попадешь. Воображение Никола тут же заняли партизаны, затаившиеся кругом по дуплам, норам и овражкам, а посему он, спешно дозаряжав свое ружьишко, без возражений рванул с места, как спугнутый заяц, не желая надолго оставлять Мигеля одного. Чтобы поставить весь гарнизон на уши, много времени не понадобится, так что скоро начнется веселье! Эпизод завершен



полная версия страницы