Форум » Оккупированные территории » "Скажите, девушки, подружке вашей..." » Ответить

"Скажите, девушки, подружке вашей..."

Софья Тарпанова: Преображенка, господский дом, 11:30 утра 20 октября 1812 года

Ответов - 20

Софья Тарпанова: С тех пор, как французы заняли Преображенку, Алексей Михайлович не узнавал в капризной барышне свою ненаглядную Софьюшку. Казалось бы, девица ее лет и нрава должна была повести себя совсем иначе - запереться в комнатах с вышиваньем, молиться за здравие жениха да скорую погибель захватчиков, ан нет. Софья приохотилась гулять по саду, вступать в беседу с французскими офицерами и выказывала такой интерес к нарядам, какого сроду не бывало. Алексей Михайлович скорбел, видя такое отсутствие патриотизма и попрание приличий, отчего дело и дошло до серьезного реприманда нынче утром. Вспомнил Тарпанов дочери все, о чем молчал неделями, поставил в пример барышень Морозовых, опечалился о судьбе Митеньки, о котором давно семейство не имело никаких известий, да и отпустил с Богом - думать. Софья выслушала папенькины укоры кротко, хотя и считала, что не заслуживает оных. Ведь все, что она делала - было не пустое кокетство, как могло бы показаться. На свой лад хотела она показать французам, что вовсе их не боится, и что присутствие их в Преображенке - еще не повод к настроению угнетенному. Пусть видят, что здесь никто не падает духом! Софье не было совестно за свои поступки, да и брат бы ее наверняка понял, и не только он, но и нареченный жених, Ахтырского гусарского полка корнет Андрей Егоров. Пусть бы эти галльские варвары наизнанку вывернулись, любезничая, а все равно, нет на свете никого, лучше милого Андрюши!

Настасья: В дверь тихонько постучали, и в комнату неслышно вступила Настасья. Увидев Софью Алексеевну в печали, горничная только всплеснула руками. Час назад весела была барышня, как птичка, а теперь… Алексей Михайлович, бирюк, опять довел дочку до расстройства, и она изводит себя почем зря. А вдруг не зря? – Случилось что, барышня? – обеспокоено спросила Настя. В искренней своей тревоге она и позабыла, что хотела развлечь Софью побасенкой, как два француза сцепились не пойми из-за чего в господском хлеву с морозовским Сержем.

Софья Тарпанова: Софья взглянула на горничную поверх книги, чувствительного романа, раскрытого на страницах, где безрассудный шевалье похищал свою даму из монастыря, и отложила потрепанный томик прочь - все равно не прочла ни строчки. - Да все тоже, - со вздохом промолвила девушка, - французы, Настя. Чинно сложив на коленях руки, Софья посмотрелась в зеркало и вздохнула снова. С подступающей глубокой осенью было бороться не легче, чем с этими негодяями! Кажется, они упорно не желали понимать, что мадемуазель их глубоко презирает.

Варвара Залесская: И словно в ответ на вздох Софьи распахнулась дверь. Варя впорхнула в комнату с тем умильно-веселым видом, какой она старалась на себя напускать в присутствии хозяйской дочери. Унылая компаньонка рискует потерять место. Впрочем, сейчас Варенька и вправду была в превосходном настроении. Дневник унесен в комнату и надежно запрятан, щеки разрумянились от быстрой ходьбы по холодному свежему воздуху, глаза блестели от забавных воспоминаний. - Сонечка, ангел мой, ты что это вздыхаешь - книжка нудная? Так брось ее! Настюша, ласточка, что ж ты барышне грустить позволяешь? А вот я сейчас расскажу, что со мной стряслось! Французский сержант - ну, у которого всегда тоскливый вид, не заметила такого? - попросил меня показать дорогу к Безымянке. А по пути стал рассказывать про свои родные края - да таких небылиц наговорил! Мол, у них какой-то подземный народец клады стережет... А я, не будь дура, думаю: дай-ка пугну его нашей, русской нечистой силой! И Варенька мило и остроумно пересказала часть своей беседы с сержантом Лебланом.

Софья Тарпанова: Софья припоминала сержанта, над которым так славно пошутила Варенька. Он приводил на ум мадемуазель Тарпановой гишпанского рыцаря Дон-Кишота, если не фигурою, то меланхоличностию облика, и можно было предполагать, что за этим кроется некая сердечная тайна. Софья мысленно ругала себя за любопытство и досужий вымысел, убеждая себя, что сержант столь печален исключительно оттого, что скорбен зубами - это была причина не хуже прочих, чтобы ходить с подобным видом. Девушка, само собою, с детства наслушалась всевозможных побасенок о нечистой силе, тесно населяющей Преображенку и ее окрестности, и даже верила в них, лет этак до семи, пока не выяснила, что большая часть проделок домового - шалости дворовых мальчишек, предводительствуемых Митенькою. Велико же было ее изумление, когда оказалось, что француз проникся рассказом Вареньки! - Душа Варюша, - со смехом покачала головою Софья, - да быть такого не может! Он вправду поверил? А еще называют нас, русских, дикарями!

Варвара Залесская: - Н-не знаю, - честно ответила Варенька. - Может и не поверил, но призадумался... Она, разумная и не трусливая девушка, сама порой пугалась шороха в темноте, и сами собой припоминались ей страшноватые нянюшкины сказки... Вот об этом она сейчас и припомнила... - Даже если и не поверил, - посерьезнела она внезапно, - этот разговор просто так из головы не выбросит. Чужая страна вокруг, чужие люди, чужой язык... и не захочешь, да призадумаешься: а все ли тут, как дома?

Настасья: Настя хмуро глянула на компаньонку: выговаривать ей положено лишь Софье Алексеевне, да Алексею Михалычу – на то они и хозяева, а Варенька никак им не ровня, хоть и тщится перед прислугой выставиться таковой. Однако во всем прочем Варвара Арсеньевна была барышня хоть куда, и Настасья не могла сказать, что совсем уж ее не выносила. Так, временами… Вот сейчас, славно она умыла французского сержанта, Настя аж прыснула в кулачок и подумала мимоходом, не тот ли это солдатик, что и к ней с праздными расспросами приставал. По описанию и повадкам похож, а так – кто ведает, может, все французы страсть как любопытны. Нация таковская, охоча до всего нового.

Софья Тарпанова: Софье в словах Вареньки почудился некий намек, и она бросила быстрый взгляд на хихикнувшую Настю, которая, похоже, быстрее своей барышни смекнула, что к чему. - Разумеется, Преображенка - это им не Париж, - заносчиво вздернула носик Софья, - и не в гости они сюда явились. Значит, пусть мирятся с тем, что хлебом-солью их встречать не торопится, а всякие домовые да лешие козни строят! Софье снова взгрустнулось - вспомнился брат Митенька да детские забавы. Помнится, одни пустые бутылки, пристроенные под крышей конюшни и при правильном ветре издающие протяжный вой, навели страху на всю дворню...

Варвара Залесская: - Домовые и лешие... - медленно, протяжно произнесла Варенька. Глаза ее засветились коварным светом. - Это ты, ангельчик мой, хорошо сказала. Мы-то всего лишь девушки. Нам нальзя - на коня да саблю в руку... Это дело мужское. А вот если наша русская нежить на врага поднимется, с лесов да полей, с огородов да чердаков... ой, не сладко будут спать французишки в русских избах! Может, отец Кондратий меня за такие слова б не похвалил, так я ж ему это и не скажу. Пусть не отвлекается, молится за победу русского оружия... И перевела взгляд с Сони на Настю. Ой, хитрющий был взгляд! За такой взгляд судить надо как за подстрекательство...

Настасья: Настёне при взгляде на Варю тоже припомнился братец Митька, только свой собственный, и она даже сморгнула оторопело – быть того не может, чтобы благовоспитанная барышня смотрела так, как деревенский шалопай. – Господь с вами, Варвара Арсеньевна. Что ж вы такое предлагаете? – укоризненно молвила Настасья, но в синих глазах уже запрыгали бесовские огоньки. Все ж одна порода с шалопутным Митькой, хоть чин и звание налагают на горничную определенную степенность.

Варвара Залесская: - Я предлагаю? - ангельски засветилась Варенька. - Я, Настенька, цветик мой, ничего не предлагаю. Просто говорю, что эти французы иногда бывают ужас какими суеверными! Вот когда я училась в пансионе мадам Жанлис... ах, какая это была скверная, скверная женщина, как она мучила нас... Так вот, с нею начало твориться нечто странное. Каждую ночь она оглашала дом воплями. Уверяла, что в окно к ней заглядывает дьявол. У дьявола, мол, была рожа вроде кошачьей, только светящаяся. А мадам, прошу заметить, жила на втором этаже, а рядом ни дерева, ни лестницы... Варя на минуту прервала рассказ, поправляя перед зеркалом растрепавшиеся волосы. Затем обернулась к собеседницам, с явным нетерпением ожидавших продолжения рассказа, и грустно улыбнулась: - Увы, Иуды не только в древние времена водились... Кто-то донес мадам, что ее дьявол - это похищенный у дворника старый сапог. На голенище была вырезана жуткая рожа - глаза, пасть... внутрь была вставлена свечка, и все это сооружение спускалось на веревочке из чердачного окна. Ветер раскачивал сапог, тот постукивал в стекло, мадам просыпалась - и... Варюша развела руками, словно извиняясь за проказливых пансионерок. - Мадам рассвирепела хуже Бонапарта, только что войну не начала... Кричала, что разберется самым тщательным образом и накажет кого попало. А у нее, между прочим, розги очень даже входили в средства обучения... Но вину на себя взяла одна из девочек - самая знатная и богатая в пансионате. Мадам ее высечь не посмела, просто написала родителям, те приехали и забрали дочь, определили в другой пансионат. Она мне на прощание подарила красивый футляр для дневника... "И спасибо ей, что выручила", - добавила про себя Варюша, которая к истории с сапогом очень даже имела отношение... Несколько мгновений поколебалась, сверкнула глазами и сказала напрямик: - Эх, неужто во всей Преображенке не найдется старого сапога на этих пришлых негодяев?

Софья Тарпанова: Мало-помалу до Софьи начала доходить суть Варенькиной затеи, нечего сказать, довольно опасной и весьма рискованной, однако же и восхитительно простой. Пусть этот французский Дон-Кишот повоюет с ветряными мельницами! Вообразив себе сержанта, со штыком кидающегося на размалеванный валенок, Софья даже в ладоши захлопала от удовольствия. - Найдется! Конечно же, найдется! Да не один!.. Ах, душенька Варюша, какая же ты у меня умница!

Настасья: Настасья, внимательно выслушав Варю и Соню, указала на слабое, по ее мнению, место в истории про проказливых пансионерок для применения поучительного опыта с мадам Жанлис в отношении местных французов. – У нас французы не на втором этаже живут, Софья Алексеевна… Да и чердачные окошки на другую сторону выходят, – задумчиво протянула она. – Я вот еще от старых людей слыхивала, что домовой по ночам шуметь и выть может, недовольство, значится, выражать. Тоже страх как жутко, особливо если посреди ночи-то. Хотя безрассудные людишки бают, что это всего лишь ветер в печи шалит. А кто его по печи гоняет-то? – наставительно вопросила Настя барышень, лукаво улыбаясь. – То-то же. А ежели домовой совсем осерчает, то и вещи попортить может, – заметила она как бы в сторону, не поминая, что некогда так маленькая Настенька объясняла тетке Агафье, зловредной отцовской сестре, кто опрокинул крынку с простоквашей на ее новехонький сарафан.

Варвара Залесская: - А домовой, Настюша, он хитрый, - прищурилась Варвара - и на миг стала ужасно похожа на лису, подбирающуюся к добыче. - Он много уловок знает для тех, кто ему не по душе. Вещи портит - это да, это ты правильно сказала, умница... А вот насчет ночного вытья... ох, хорошо бы это, просто замечательно... то-то бы им, негодяям, по русским избам сладкие сны снились...

Софья Тарпанова: Теперь уж сам Бог велел Софье поделиться детским секретом и, прижавши сперва палец к губам - дескать, тише, она поманила Варю и Настю поближе, чтобы никто посторонний не мог услыхать того, что намеревалась она им поведать. - Рассказывала ли я, душа Варюша, как братец Митя в детстве озорничал? Нет? Набрал в буфете пустых бутылок, да и распихал их по щелям на чердаке в доме и на конюшне под стрехой. Как ветер поднимался - спасу от воя не было, будто кто-то дюжину кошек хвостами связал, папа даже батюшку звал, помнишь, Настя? Митя же то на чердаке их тряпками заматывал, чтобы не выло, то на конюшне, поочередно... Бутылки ведь остались там, где их Митенька прикрепил, только горлышки заткнуты ветошью. Он как узнал про молебен, так и решил больше с этим не шутить, а мне уж после рассказал, что это было, - Софья победоносно взглянула на собеседниц, гордясь находчивостью любимого брата, которая теперь могла сослужить добрую службу в войне с французами.

Настасья: – Помню, как не помнить, – кивнула Настя, которая натерпелась тогда страху не меньше прочих. – Знатно выло, хоть святых выноси. Так то молодой барин озоровал? Она улыбнулась: Митрий Алексеевич поди и не догадывался, что тем самым сызмальства уготовил ворогам ловушку. – Прасковья нонче просила меня трав душистых с чердака спустить при случае, пополнить запасы на кухне, – обращаясь куда-то в пространство меж двух барышень, сказала вдруг Настасья будто бы невпопад. – Обещалась я пособить. Тяжела она стала, под стрехой-то скакать.

Варвара Залесская: - Дело хорошее, - улыбнулась компаньонка горничной. - А мы с тобой, Софьюшка, - обернулась она к хозяйской дочке, - давай сегодня заглянем на конюшню - проведаем старого Воронка да рыжую Сударушку! Тех лошадей, что получше, французы свели, так мы просмотрим, как тягловым старичкам живется... Тут Варвара спохватилась, досадливо поморщилась: - Только к вечеру наведаемся. До обеда я хотела сбегать к старой Сычихе. Уж так у меня ночью зуб болел... Варвара еще не могла знать, что в полдень в Преображенку прискачет гонец - и лейтенант Шабо заберет из конюшни последних лошадей...

Софья Тарпанова: Софья огорченно нахмурила брови, вспомнив батюшкиного Султана и свою Ромашку, которые теперь шли под седлом у французов по Смоленской дороге. Девушке казалось, что в глазах лошадей стояли слезы, когда солдаты выводили их из родной конюшни, она и сама поплакала украдкою, понимая, что это ничем не поможет. Однако скверные воспоминания отогнала забота о самочувствии Вареньки: - Как же это, душа моя, ты молча мучилась? Следовало меня разбудить, мы бы немедленно что-то придумали, - она озабоченно посмотрела на компаньонку. - Чего доброго, щека распухнет... Ах, я знаю, пусть к Сычихе Настя сходит, а мы освященной соли пока приложим!

Варвара Залесская: - Ах, Сонюшка, - с чувством сказала Варя, - до чего ты добрая, просто золотое сердечко... А только лучше уж я к Сычихе сама сбегаю. Она, может, не только травку даст, а еще и пошепчет на больной зуб... И поспешно, чтобы не дать подруге проявить заботу, Варя поднялась, поцеловала Соню, приветливо улыбнулась Насте и вышла из комнаты. Я бегу в тему "Вот мельница! Она уж развалилась..." А вы тут, девушки, дальше вдвоем...

Софья Тарпанова: Софья с некоторою растерянностью проводила Вареньку взглядом. Вот причудница, вот выдумщица! Уж Софья ни за что не пошла бы к страшноватой тетке Сычихе одна, как бы ни болели у нее зубы. Травы ее да шептанья слишком походили на страшную нянькину сказку о Бабе-Яге с костяною ногою, та, правда, все больше добрым молодцам помогала, а красны девицы, небось, сами старались подале держаться. Хотя... а что, если найдется у Сычихи что-то, для здоровья господ французов весьма полезное? Девушка улыбнулась своим мыслям и, велев Насте принести мятного чаю, снова взялась за книжку - авось, придумается еще какой-нибудь способ скрасить пребывание незваных гостей в Преображенке. Эпизод завершен



полная версия страницы